Погиб в Тригубове и стрелок Оконский, когда к деревне уже подходили немецкие танки. Он и Шпак, укрывшись за амбаром, увидели подъезжающего «фердинанда». И впервые так близко. Их учили в таком случае пускать в ход гранаты, и Шпак, не задумываясь, метнул одну, за ним и Оконский. Сбоку отозвалось бронебойное ружье. Танк завертелся на месте точно жук, а из-под его гусениц вырвались языки огня и клубы дыма. Оконский поднялся, хотел что-то крикнуть, так, во всяком случае, показалось Шпаку, и в тот же миг упал, сраженный пулей. Немецкие танкисты выскакивали из машины. Шпак, продолжая лежать, выстрелил трижды и сбоку услышал стрекотание пулемета. Он целился в людей сосредоточенно и с толком: чуть пониже головы, в грудную клетку, потому как в голову легко промахнуться. Но приближался уже второй немецкий танк, пулеметы разрывали воздух, он склонился над Оконским и решил оттащить его как можно дальше, чтобы сдать санитарам. Этот парень из Влодавы был не слишком тяжел, а Шпак не слабого десятка. Но Оконский был уже мертв, снаряд разорвал ему шею, и, пожалуй, даже не мучился, так как не знал, что умирает. Капитан Вихерский погиб в Ползухах во время немецкой контратаки. Вместе с несколькими солдатами они оборонялись в большом здании местной школы… Подразделения второго полка уже отошли за деревню, а они остались, их шансы пробиться к своим с каждой минутой таяли. Немцы открыли огонь из минометов. Осталось еще трое солдат и Вихерский, но боеприпасы были на исходе, а капитана ранило в голову. От этой проклятой раны, впрочем, не слишком опасной, зависела их жизнь. Он сел на пол, зарядил пистолет ТТ.
— Убегайте черным ходом в сад и попытайтесь пробиться, — приказал он троим солдатам.
— А вы, капитан?
— А я останусь здесь, — ответил Вихерский. — Это приказ! Ну!
Солдаты выбежали, он остался один. Ждал. «Так это так кончается, — думал он. — Так умирают. Нет, не страшно, совсем не страшно, — повторил он, — жаль только того, чего уже не увижу. А сколько всего будет после моей смерти! Завидую тому, кто после войны пройдется в мундире как ни в чем не бывало по Новому Свету и Маршалковской…»
За дверью раздались голоса немцев… Удар сапога — и дверь нараспашку. Он выстрелил раз, второй, потом приставил дуло к виску…
Хорунжий Тужик умер в санбате, куда его привезли еще в сознании, только он не помнил, где его ранило: на подступах к Тригубову или уже в самой деревушке. Наверное, в деревне, потому как запомнился ему горящий дом и черные немцы, выскочившие из огня. Потом все залило солнечным светом. Он лежал в палатке и видел длинный ряд лежащих. Был удивлен, что их так много: «Сколько человеческих тел нафаршировали свинцом». Вдоль ряда шел врач с медсестрой, наклоняясь над каждым. Медсестра внимательно рассматривала лица, словно искала кого-то.
— В операционную, — бросил врач, бегло осмотрев Тужика.
Медсестра накладывала ему на лицо наркозную маску. Ему нравилась эта девушка, он вспомнил ту, которую любил и которая наверняка погибла в гетто или в лагере. И это была его последняя мысль. Он не слышал разрыва немецкой бомбы, упавшей неподалеку, не видел, как воздушная волна подняла полотнище палатки.
Молодой санитар, глядя в небо, грозил кулаком:
— Не видишь, сукин сын, что Красный Крест?
Танки прошли через пост под Ленине Они наконец-то увидели их, когда во второй раз поднялись в атаку на Тригубово. Шли цепью за польскими Т-34. Павлик по-прежнему рядом с Радваном во главе тающей роты; солдаты приобрели уже фронтовой опыт, их движения стали более уверенными и спокойными. Боевой дух поднимало присутствие танков. В четырнадцатый раз показались немецкие самолеты. Павлик увидел, как один из них спикировал и как сразу же после этого в струящемся воздухе загорелся польский танк. Люди в комбинезонах выскакивали из машины… Одному удалось пробежать несколько шагов, прежде чем его настигла немецкая пуля, второй рухнул у самых гусениц, третий пылал как черный факел. На мгновение Павлик увидел его лицо. Это был Збышек! Не помня законов передовой, он прыгнул, бросился на него, повалил на землю, стараясь потушить огонь своим телом и руками. А Збышек лежал на земле и ничего не чувствовал. Сперва он увидел перед собой пустое небо, так как самолеты улетели, а потом лицо Павлика.
— Отец, — сказал он. И повторил: — Отец. — Впервые он назвал его отцом, как бы примирившись со своей и Зигмунта судьбой. Павлик взвалил его на спину и пополз назад. Перед ним и за ним было простреливаемое пространство, на котором то и дело рвались снаряды, взметая землю. Наконец-то он увидел двух санитаров.
— Браток, — сказал тот, что повыше, не заметив звездочек Павлика, заляпанных грязью, — мертвеца ведь тащишь.
Зигмунт Павлик погиб через тридцать минут во время следующей атаки на Тригубово. Он бежал по полю с пистолетом к позициям немецких автоматчиков, за ним без приказа поднялись солдаты.