Инструктор политучебы Павлик, прозванный недавно и не без резона Деревянный Макет, решил принять участие в наступлении, и Радван, когда на пять минут заговорила артиллерия, поднял роту. Он первым выскочил из окопа в туман и крикнул: «Вперед!» Сердце стучало в груди как молот, желудок подкатило к горлу, но это не был страх. У него начался приступ сильного кашля, но быстро прошел, воздух и туман наполнили легкие. Несколько десятков метров они шли в рост, как на параде, потом взвились ракеты и на них обрушился ураганный огонь немецких пулеметов. По крайней мере ясно, какая у них оборона! По колено в грязи они шли вброд через Мерею, не чуя холода и даже не слыша немецких пулеметов. Отдавшие приказ представляли себе разведку боем чисто теоретически, им же пришлось идти к немецким окопам не по карте, а брести по топкому, вязкому месиву. Солдаты спотыкались и падали в грязь. Павлик бежал рядом с Радваном и не мог ему надивиться: поручик шел словно на плацу.
В первых окопах немцы не выдержали. В серой предрассветной мгле было видно, как солдаты в круглых, точно горшки, шлемах вскакивали с земли и бежали по направлению к пригоркам. Вот и вражеские окопы. Именно здесь, идя за поручиком Радваном, Шпак впервые увидел живого немца, который, видно, не успел отойти со своими и теперь выстрелил из пистолета, не попал, хотел выстрелить еще раз, но штык Шпака пронзил его тело: новогрудский крестьянин увидел выпученные глаза и открытый рот врага и понял, что убил. На войне легко убивают и так же легко умирают. Ведовскому, стрелку из второго взвода, осколком угодило в висок, разорвав лицо, и теперь он лежит на дне окопа, словно мешок с песком.
— Остаемся здесь, — решил Радван.
Они заняли немецкие стрелковые рвы и уже через несколько минут увидели в тумане идущих в контратаку вражеских автоматчиков. Открыли огонь немецкие минометы. Вражеская цепь неумолимо приближалась, немецкие автоматчики появились уже у реки, стремясь отрезать их от польских позиций. Рядом Радван увидел Мажинского. Бывший инструктор боевой подготовки был сильно взволнован, но внешне хранил спокойствие.
— Обходят нас, — бросил он.
Радван взглянул на часы. До начала артподготовки оставалось десяток с лишним минут.
— Удержимся.
— На войне не всегда можно рассчитывать на пунктуальность — пробурчал Мажинский.
Вскоре Радван увидел его у позиций пулеметчиков.
— Как на учениях, — инструктировал Мажинский, — как на учениях. Подпустить поближе, не торопиться, вот теперь…
Надолго ли хватит боеприпасов? Они словно островок внутри немецкой обороны, кольцо которой сомкнулось вокруг. Наконец-то: восемь двадцать… Но ничто не нарушило тишину, польская артиллерия молчала.
Из-за тумана начало артподготовки передвинули на час позже. Что думает о подразделении первого батальона генерал Берлинг? Что думает Ляхович, вглядываясь в туман и слыша, как стучат пулеметы?
Радван наблюдал за медленно приближающейся цепью. Значит, так это кончится? Почему не начинают? Он огляделся, увидел лица своих ребят и кивнул Кшепицкому. Вырвал листок из блокнота.
— Попытайся пробиться к батальону, передашь командиру…
Кшепицкий выпрыгнул из окопа и согнувшись побежал через обстреливаемое поле. Туман редел и было уже почти светло. В голове пронеслось, что он как на ладони, и в то же самое мгновение он услышал свист снаряда, рухнул на землю, поискал глазами кустик или бугорок, чтобы сделать следующий прыжок. Поле показалось пустым и голым: он подождал еще немного, сделал рывок и понял, что ранен, хотя и не почувствовал боли. Не мог встать, прополз несколько метров в сторону батальона, но каждое движение давалось ему все труднее, тело становилось тяжелым, словно его придавило бетонной плитой. Но он успел еще услышать гул артиллерии и голоса «катюш». От снарядов земля встала на дыбы, разрываемая тоннами железа.
У пулеметчиков Радвана уже вышли все боеприпасы, когда заговорила артиллерия.
— Успели. — Радван облегченно вздохнул.
А стрелок Шпак смотрел на немецкие позиции, но которые обрушился шквал металла. Тучи черного дыма поднимались все выше и заслонили горизонт. Ему казалось, что сквозь этот дым он видит взлетающие вверх человеческие тела, окровавленные клочья лиц, рук, ног…
— Люди… — вырвалось у него.
— Ну что, папаша, — буркнул Оконский в изодранной, заляпанной кровью гимнастерке. — Не радуешься? Ведь живы еще…
За огненным шквалом пошла атака. Те, кто наблюдал за нею в бинокли на командных пунктах, увидели солдат первого батальона, идущих к Мерее и через Мерею. Они брели по топкому лугу, под сапогами чавкало жидкое месиво, грязь залепила лица, так они добрались до разведывательной роты, и Радван с оставшимися присоединился к атакующим взводам. Они заняли вторую линию немецких окопов и увидели перед собою поле под обстрелом пулеметов, а дальше — деревенские избы. Тригубово.