Немецкие автоматчики дрогнули, отошли на западный край деревни, но Павлик получил два ранения — в живот и в грудь. Умирал он в полном сознании. Радван стоял около него на коленях, и Павлик держал его руку. Видно, дружеское рукопожатие было ему необходимо.
Стефан Радван получил ранение на западном краю Тригубова, потерял сознание и был доставлен в санбат. Он не видел уже, как в бой был введен второй эшелон дивизии и началось совместное наступление на Тригубово польских и советских войск. Командование ротой принял стрелок (поручик?) Мажинский. Те, кто остались, пойдут дальше. Много дней отделяет их от конца пути. И пожалуй, немногие из них понимают, что долгожданный конец будет лишь началом.
Вечер 23 августа 1944 года[3] застал нас с паровозом и составом из пятидесяти вагонов, груженных боеприпасами, на станции Текуч. Согласно путевому листу, который нам вручили утром в Плоешти, мы должны были до полуночи привести поезд на одну из станций у самого фронта в Молдавии. Там следовало ночью разгрузиться и обязательно ночью же выехать обратно, чтобы с рассветом оказаться подальше от фронта. Уже целую неделю днями и ночами возили мы боеприпасы из складов, расположенных в лесах вокруг Плоешти. Всю ночь мы грузились, а под утро, набирая скорость, катили в сторону Молдавии. Так получалось, что ночи мы обычно проводили то в Яссах, то в Николине, то в Плоешти, а с наступлением дня отправлялись в путь, глаз не спуская с неба над головой — с русских самолетов, которые непрестанно кружили над нами, словно серебряные птицы. Нам было запрещено останавливаться где-либо в пути, кроме как в лесу или же в тех местах, где железнодорожное полотно было сверху прикрыто деревьями, чаще — зарослями акации, тянущимися вдоль рельсов. Но машинист, дядя Нику, обычно останавливал поезд где придется, как только услышит гудение самолетов. Без слов понимая друг друга, мы убегали подальше от состава, в заросли подсолнуха или кукурузы. Солдаты охраны, которые спали в деревянных будках на вагонах, просыпались ошеломленные и в страхе кричали нам, чтобы мы возвращались и уводили поезд в безопасное место. Однажды следом за нами прибежал сам начальник поезда, лейтенант из резерва, тощий как доска, и принялся нас уговаривать, чтобы мы вели поезд, не обращая внимания на самолеты. Но старый машинист, которого я привык почитать словно родного отца, заявил ему прямо в глаза, что мы не желаем погибать ради немцев и не поднимемся на паровоз, прежде чем самолеты не удалятся. Тогда и лейтенант закричал солдатам, чтобы прыгали с вагонов, и они тотчас рассеялись по всему полю вблизи полотна, повалились кто где, в полынь и кустарник. Ни офицер, ни солдаты уже не хотели воевать и были рады, что они на поезде с боеприпасами, а не на передовой. Когда мы с ними научились понимать друг друга, то, почуяв опасность, убегали уже сообща и возвращались к поезду, лишь когда начинало смеркаться либо когда уже больше не было слышно рокота моторов.
— Я говорю, тебе бы продержаться еще немного, ну хоть до осени, — не однажды заводил со мной один и тот же разговор дядя Нику, когда мы лежали, растянувшись на меже, устремив глаза в небо. — Ну вот как твой батька…
— Не беда, дядя Нику, — успокаивал я его. — Это мне на пользу. Сказал же отец, что лучше мне еще до призыва начинать кочегарить…
— Это-то верно, — соглашался старый машинист, не отрывая глаз от самолетов. — Да только и фронт пошатнулся, видать, больше не удержится…
На паровозе я работал всего несколько недель. Мой отец был стрелочником в Плоешти — на путях у паровозного депо. Они с дядей Нику знали друг друга давно — лет, наверное, двадцать, потому что поступили в депо почти в одно и то же время. Частенько, когда я приходил к отцу с обеденным котелком (рагу с фасолью или картофелем), — я заставал его вместе с дядей Нику: они оба устраивались обедать где-нибудь в укромном местечке, обычно в будке стрелочника. Пока они ели, я бегал для них за водой или папиросами. Если же это был день получки, дядя Нику посылал меня за вином в ресторан на вокзале: он любил выпить с моим отцом, но стаканчик-другой, не больше.
Они были настоящие друзья.