Я живо сошел, сделал вид, будто протираю фонари, а сам незаметно отцепил впереди четыре вагона с немцами. Когда я вернулся, дядя Нику уже нажимал на регулятор; поезд легко тронулся с места, однако сразу же развил такую скорость, какая не разрешается на станционных путях. Потом дядя Нику внезапно затормозил, пустив отцепленные вагоны с немцами дальше, вперед, туда, где ждали те семь-восемь вагонов, которые мы привели раньше. От резкого толчка я свалился на уголь, а немец на подножке испуганно охнул и зашатался из стороны в сторону, цепляясь за поручни. Увидев, что задуманное нам удалось, дядя Нику толкнул немца плечом и сбросил его на насыпь. Затем он быстро перевел регулятор на обратный ход, и мы помчались назад, толкая вагоны с боеприпасами впереди себя. Следом за нами с воплями устремились немцы, они метались внизу, на путях, некоторые вскидывали автоматы и пускали в нас длинные очереди, так что пули с жужжанием отскакивали от стенок паровозного котла.
— Halt!.. Halt! — взбешенно орали они.
Но дядя Нику только сильнее, с лихорадочным напряжением жал на рычаг.
Проскочив пять или шесть станций, мы в Лиешти замедлили ход; начальник станции и дежурный выскочили на рельсы, побежали рядом и закричали во весь голос, требуя, чтобы мы остановились.
Дядя Нику спустился на нижнюю ступеньку лесенки.
— Уходите! — умоляюще сказал он. — За нами гонятся немцы… Преградите путь погоне — нам надо как можно быстрее попасть в Плоешти…
— А что у вас в вагонах?
— Боеприпасы, — честно признался дядя Нику и сразу поднялся, стал к рычагу.
После этого мы ехали без всяких затруднений; теперь путь впереди был свободен — всюду на линии знали про нас. Станции приветствовали нас вскинутыми руками семафоров и разрешающими огнями сигналов, на затемненных перронах нас встречали и провожали фигуры начальников станций, держащих ладони у козырьков своих форменных фуражек.
— Ах ты господи! — то и дело восклицал дядя Нику, не в силах скрыть радости.
Так мы и ехали без остановок, пока, уже после полуночи, не задержались на станции Барбоши, у самого Галаца. Тут выяснилось, что дальше ехать не имеет смысла — город охвачен пожаром. Громадные языки пламени, похожие на всплески темной крови, окутанные волнами дыма и копоти, все разрастаясь, метались в темноте. Гитлеровцы бомбили город с воздуха. В Галац, который и прежде был переполнен гитлеровскими солдатами, теперь хлынули немецкие части, деморализованные, озлобленные голодом, — беглецы с Бессарабского фронта.
Увидев, что творится в Галаце, дядя Нику заметно опечалился. Он молча сошел с паровоза, огляделся вокруг и тяжелым шагом двинулся вдоль путей в диспетчерскую. Я стал отыскивать водонапорную колонку: здесь нужно было запастись водой, чтобы доехать до Плоешти. Колонка оказалась неподалеку — все вроде благополучно.
На выезде со станции станционные пути были заставлены десятками, даже сотнями заброшенных вагонов, вереницей тянущихся в ночной дали наподобие каких-то неведомых длинных чудовищ. Вдруг почти рядом с одним из этих вагонов внезапно замаячили тени немцев. В тот же миг семь или восемь гитлеровцев кинулись в нашу сторону с грубыми выкриками и, держа автоматы на изготовку, окружили паровоз.
«Должно быть, им сообщили по телефону!» — мелькнуло у меня в голове.
Унтер-офицер с серебряными галунами и два солдата в стальных касках, надвинутых на самые глаза, поднялись ко мне.
— Lokomotive… zurück… zum Güterzug![7] — приказал мне молодой унтер-офицер.
— Nicht Mechaniker[8]. — Я пожал плечами, прикидываясь наивным ребенком, чтобы оттянуть время.
Дяди Нику еще не было, к паровозу подбежали еще немцы — я топтался в будке, почесывая затылок. «Лучше всего было бы убежать, — размышлял я. — Без машиниста немцы ничего сделать не смогут… А в конце концов их все равно сцапают наши либо русские, отплатят им за все, что они натворили в Галаце…» Между тем дядя Нику спокойным шагом, поглядывая вокруг, приближался к паровозу. Немцы сообразили, что это машинист, и направили на него свои автоматы… Он махнул мне рукой: убегай, мол, на пути… Один из немцев стал втолковывать ему, что нужно подцепить к составу вагоны, и тыкал в сторону этих вагонов пальцем. Тогда дядя Нику начал понемногу «соображать». Он рукой отстранил направленный на него автомат и с притворной доброжелательностью на пальцах принялся объяснять немцам, что ехать дальше невозможно:
— Kohle nicht… Wasser nicht…[9] — и добавил по румынски: — Паровоз неисправен.
— Hinauf![10] — крикнул унтер-офицер и пистолетом подтолкнул старика к лесенке паровоза.
Офицер скомандовал — немцы разместились в вагонах, а несколько человек взобралось на крыши. Унтер-офицер, который ехал до этого с нами, отдал честь, приложив ладонь к каске, и поспешил обратно на паровоз. Тут, в кабине, он и остался возле дяди Нику, наблюдая за каждым его движением, а два солдата уселись позади меня.
Перед самым отходом появились начальник станции и рабочий с синим фонарем. Они прошли вдоль состава и успели вполголоса переговорить с дядей Нику под испытующими взглядами немцев.