Великолепные лозунги останутся внешними признаками новой религии, как любовь к ближнему осталась внешним знаком христианства, а под этим величественным куполом воцарится та же мерзость запустения. Официальное равенство явится новым оружием в руках правящих групп для удержания масс в повиновении, а за спиной братства образуется новая каста — каста привилегированных специалистов-организаторов, которые будут свирепо охранять свои права и преимущества от покушения толпы, на основании, якобы, своей особенной полезности для общественного порядка.
Как ныне христианские священнослужители кощунственно благословляют оружие христолюбивого воинства, идущего на уничтожение своих братьев по Христу, так и социалистические вожди будут вынуждены создавать грозные армии и для братьев-социалистов.
Как единое Христово учение, в толковании и бездарных и низких духом, раздробилось на множество догматических течений, питающих друг к другу большую ненависть, чем даже к язычникам, так и социализм неминуемо разобьется на целый ряд учений, с различной тактикой и различными программами. Постыдная картина войн между христианскими народами сменится не менее постыдной грызней социалистических общин.
Для доказательства этого положения даже не нужно указывать на то дробление социалистических партий, которое существует уже и ныне и кипит такой ненавистью.
Это логически неизбежно, ибо — раз весь смысл жизни и все законы ее будут низведены до справедливого распределения труда и его продуктов, то каждый человек, оставив для парадного употребления лозунг братства, будет напряженно заинтересован только в сохранении равенства в праве на жизненные блага.
Как каждый отдельный человек, так и целые группы людей, разъединенных природными условиями быта, будут поглощены той же заботой, а потому естественные богатства той или иной части света явятся предметом завистливого вожделения и яблоком раздора.
Тяжесть труда и количество добываемых продуктов не могут быть равны для всех стран, благодаря их климатическим и геологическим особенностям, что неминуемо и возбудит совершенно справедливое сомнение в правильности равномерного распределения труда и продуктов. Группы, не столь обеспеченные естественными богатствами и более отягченные условиями труда, явятся "законными" претендентами на долю всех благ, добываемых по лицу земли.
Для того же, чтобы удовлетворить их претензии, обладатели более счастливых условий будут вынуждены соответственно и бескорыстно повысить свою производительность, а следовательно и принять на себя лишние тяготы труда. То же самое, конечно, будет наблюдаться и в отдельных отраслях промышленности. В награду за эти жертвы они получат или очень мало или ничего; ибо другим нечего будет предложить им в обмен. А между тем это самопожертвование не будет уже оправдываться никакими нравственными соображениями, ибо нравственным соображениям нет места в психике общества, основанного исключительно на материалистических положениях. Поэтому принудительное уравнение, со всеми своими аппаратами власти, закона и кары, явится неизбежной необходимостью, послужив к возбуждению недовольства, протестов, вражды и борьбы. И социалистический строй окажется лишь новой иллюзией, в бесконечной смене вечных миражей, которыми, в погоне за лучшим будущим, тешится человечество из века в век!
Но не это страшно. Пусть мираж, пусть призрак, лишь бы жить и надеяться, ибо без надежды жить невозможно.
Не все ли едино, чем питается это робкое чувство? Философские гипотезы, религиозные бредни, научные умозаключения, не все ли равно?
Страшно то, что мысль человеческая явно бьется в заколдованном кругу одной и той же идеи; найти такого Бога, которому можно было бы принести в жертву живого человека.
Долгие века таким Богом был грозный и непостижимый Саваоф, сидящий где-то на небе и творящий суд и расправу над бедными, решительно ни в чем, кроме своего рождения, неповинными людьми. Во имя этого Бога творилось столько жестокостей, так уродовалась жизнь, что об этом стыдно и больно вспоминать. История религий, поистине, кровавая летопись! Человек носил позорную кличку "раба Божия", и с ним считались меньше, чем с подлинным рабом, безжалостно угнетая и тело, и душу его, во имя чего-то, "чего никто же не видел нигде же".
Ныне старый Бог умирает, ибо верят больше в Мечниковскую простоквашу, чем в бессмертие.
Но, увы, духовной свободы человек все же не добился. На место старого Бога немедленно воздвигается новый алтарь. Грядет новый Господин, не менее требовательный и жестокий.
Имя этому Богу, этому Господину — Человечество.
Не человек, не личность, не живой дух, а слепое и тупое большинство человеческое, толпа, масса.
И снова льется живая кровь, снова приносятся бесчисленные жертвы, снова далекие призраки влекут за собою человека, заставляя его забывать свои права на непосредственные радости жизни. По-прежнему несчастен, глуп и озлоблен человек!
Человечество!
Существует ли другое столь пустое и лживое понятие?