Бригадир кессонщиков завинтил входной люк шлюзовой камеры. Они сидели, скорчившись, на деревянных банках в железном толстостенном цилиндре, при свете тусклой лампочки, лучи которой без отражений впитывались металлом, окрашенным охрой. В цилиндре, помимо них, ничего не было, - только кран, торчащий над головами.
- Погружаемся, - сказал бригадир и приоткрыл кран. Зашипел, выходя из крана, воздух, - тёплый, пахнущий резиной.
- Новички, зажимайте нос пальцами, вот так, - показал он, - и отстреливайте уши. Ясно?
Никита надулся, толкая воздух в зажатые ноздри. В ушах и правда “стрельнуло”, давящая тупая боль в правом ухе отступила. Потом опять глухота, будто вода налилась в уши, - как бывало при глубоком нырке. Ещё напор в зажатый пальцами нос, и - щелчки, поочередно: сначала в левом ухе, потом в правом.
Позже, Никита использовал этот способ при полётах на реактивных лайнерах.
Теперь же, он так увлекся процессом “отстреливания”, что не заметил, как у товарища, сидящего рядом, с которым они вместе нанимались на работу в кессон, - Никита из принципа, а Миша, потому что пришёл из зоны, - пошла носом кровь.
Они вместе проходили медкомиссию в городской поликлинике по направлениям, размашисто подписанным Толяном; оба были признаны годными для работы при избыточном давлении до 2,5 ати. Там они и познакомились. Его звали Мишей, и он удивительно походил на старого приятеля Никиты Мишу Лысухина, - так что Никите порой казалось, что произошла удивительная трансформация пространства-времени, и Миша Лысухин чудесным образом перенёсся из прошлой заводской жизни Никиты в нынешнюю.
Здесь вообще оказалось много пришельцев из мира детства. Взять, например, катер, на котором их возили на работу к самому концу длинной насыпной косы, выдававшейся в море на добрую версту или даже больше. Никита не мог избавиться от ощущения, что он уже бывал на палубе этого катера. Номер его (и вместе имя) МК 350 был ему тоже ой как знаком. Никита боялся поверить своим интуициям и осторожно, избегая возможности насмешки, осведомился у капитана, откуда этот катер? Каково же было его радостное удивление, когда он узнал, что катер и точно пригнан сюда из Петровского порта. Люди тоже были ему как будто знакомы: они так напоминали ему тех, с кем бок о бок работал он на заводе. Люди добротные, видавшие виды, не трепачи, и добрые к Никите, который единственный не имел ещё судимости; все остальные - бывшие ЗК, строившие здесь канал Волга-Дон. (Начальник, бухгалтер и секретарша - не в счёт).
Миша тоже сидел, хотя и не во времена строительства канала, и по другим статьям… Сию же минуту он опять же сидел, но уже в прямом смысле слова, запрокинув голову и зажав нос рукой: по пальцам его стекала кровь, капая на бурую робу. Бригадир скомандовал “подъём”; закрыл впускной кран и приоткрыл выпускной: лишний воздух стало выдавливать в атмосферу. Теперь уши “стреляли” самостоятельно. “Зевайте, зевайте!” восклицал бригадир.
“Погрузиться” успели неглубоко, так что и “поднялись” быстро, без риска схватить “заломай”. Неудачника Мишу высадили из шлюза. Никита не чувствовал жалости к Мише, но ощущал гордость за себя, - что его сосуды оказались покрепче. Между тем, вновь задраили люк изнутри, и всё началось с начала.
“Погружение” длилось около часу. Бригадир поглядывал на манометр. Когда стрелка подошла к отметке 2,5 ати, что соответствовало глубине в двадцать пять метров под уровнем моря, и шипение в кране ослабело, а затем и вовсе затихло, он закрыл кран и повернул рычаги запоров на шахтном люке; попробовал толкнуть дверь, та послушно отошла, не придавливаемая более избыточным воздухом изнутри. За дверью зияла тьма. Никита, всю жизнь боявшийся высоты и темноты, полез бесстрашно первым, не зная толком, что там. Отдаю должное его задору, но он сильно рисковал: под ним была шахта (а попросту, железная труба), соединявшая шлюз с кессонной камерой; и длина её была не много ни мало, но 25 метров. Никаких страховок от падения в эту трубу не было предусмотрено. Его руки и ноги в резиновых сапогах нащупали в кромешной тьме грязные, с насохшей на них глиной, железные скобы, приваренные к стенке трубы, и он начал спускаться по ним. Тьма была полной, фонарика на каске у Никиты не было, - как не было такового и ни у кого из кессонщиков (это вам не кино!). Он двигался ощупью, но хватко. Сверху по каске шлёпали комья глины от чьих-то сапог, опиравшихся о скобы двумя метрами выше. Спуск длился долго, - так показалось Никите, - этажей девять, не меньше.
Наконец труба кончилась, и нога Никиты повисла в воздухе. Он подался ещё вниз и нащупал подошвой резинового сапога скользкий склон; вылез из трубы и оказался в тускло освещенном низковольтными лампами накаливания пространстве, зажатом между глинистым дном моря и бетонным дном колодца насосной станции, которую они в это дно заглубляли. Щель была столь тесной, что не везде можно было выпрямиться. Из бетонного “потолка” торчали ребристые арматурины. Ударившись об одну из них, Никита с одобрением подумал о каске на голове.
