Один за другим вылезли из трубы и остальные кессонщики и пошли гуськом по окружности колодца, по узкой тропинке, протоптанной в скользком глиняном склоне. От центральной пнеобразной глыбы грунта, на которую опиралась тысячетонная масса колодца, их отделял ров, на дне которого стояла жижа цвета серы. По концам двух диаметров колодца стояли на отрытых в склоне площадках гидропушки, или “мониторы”, режущими струями которых подмывалась порода, подпирающая колодец, - в результате тот садился под собственным весом, в то время как сверху его наращивали бетонщики. Подмывать нужно было осторожно и равномерно, иначе колодец мог резко осесть или накрениться и придавить всех, кто находился под ним.
Четверо, во главе с бригадиром, руководившим подмывом, стали у гидропушек и открыли задвижки. Струи хлестнули по глине. Ров немедленно заполнился водой. Один из кессонщиков ударил железкой по трубе. То был сигнал. Наверху включили откачку. Никиту поставили следить за траппом, то есть за водозаборной насадкой на конце толстой подрагивающей от напряжения кишки, армированной проволокой. Круглые заборные отверстия литой, тяжёлой насадки часто закупоривались галькой с глиной. Откачка, само собой, прекращалась. Нужно было быстро остановить мониторы, - иначе их могло затопить. Пока вертелись задвижки мониторов, ров с невероятной быстротой заполнялся водой. И вот, Никита должен был буквально нырять в жёлтую жижу и пальцами выковыривать из траппа гальку, которую засасывало обратно в отверстие, как только удавалось её отлепить. Нужны были известная ловкость и сила пальцев. У Никиты получалось; он был горд своим трудовым геройством. Мокрый и грязный с головы до пят он не испытывал и тени того страха перед “адскими условиями труда”, которыми пугал его Анатолий. Напротив, ему нравились трудности и опасности: он был настроен романтически. Юность, как всегда, не знает цены жизни и здоровью, - их у неё в избытке, а вот риска немножко не хватает, чтобы оттенять упоительную уверенность в себе.
Вот и здесь ему казалось, что он легко справляется с опасностью уже только тем, что пренебрегает ею. А опасность была, и немалая. Техника безопасности здесь практически отсутствовала. Не было дублирующего оборудования наверху; не было спасательной бригады; связь с “сушей” поддерживалась с помощью старого гаечного ключа, подвешенного на проволоке: им стучали по трубе условным стуком; декомпрессионная барокамера была неисправна, - так что случись “заломай”, и помощь было бы невозможно оказать.
Всего этого Никита не сознавал, - ведь большую часть юной отваги следует отнести к тому, что ответственность за тебя несут другие, взрослые. Теперь вот - Анатолий.
Он поселил Никиту у себя в квартире, на раскладушке. В комнатах было совершенно пусто. Стояли кровати (разумеется, железные) и несколько стульев, на которые вешали и просто бросали одежду. Кроме Никиты и Анатолия здесь ночевали ещё несколько сотрудников.
В первое своё утро на новом месте Никита проснулся от ясно ощутимого запаха так называемого “пердячего пара”. Он тут же с ужасом подумал, что это он так испортил воздух, и потому лежал, затаившись, боясь разбудить товарищей, могущих унюхать злого духа. Вонь, однако, не рассеивалась, так что Никита начал уже и сомневаться в своём авторстве. И был прав. Вскоре выяснилось, что воздух испортил некто много более крупный, чем Никита, - и не в комнате только, а и во всём городе. Когда они вышли в не полностью ещё прозрачное утро. Никита увидел, как над городом стелется жёлтый сернистый дым из труб химкомбината.
Солнце, однако, поднялось повыше, задул ветерок, и дым отнесло в поле; вонь исчезла. Для Никиты, впрочем, главное было, что это не он. Настроение подымалось вместе с подъемом сентябрьского солнца. За углом они сели в “блядовозку” (как называл Анатолий свою служебную “ВОЛГУ”) и помчались в порт. В порту был завтрак, равный доброму обеду и неслыханно дешёвый. Меню было не то, что в Политехе: здесь можно было поесть настоящий обильный салат из помидоров со сметанаой, а на десерт взять здоровенных ломтей спелых арбузов. Также здесь было настоящее мясо, большими кусками, и всё - за сущие копейки. Никита, как жрец желудка, был в восторге.
А потом, ожидание на пирсе перед синей гладью воды, и ходка на катере, через гавань, к дамбе. Капитан даже дозволил Никите стать за штурвал.
Согласитесь, это было уже на пределе мечтаний: чувствовать послушность настоящего морского катера, стоя за штурвалом, в настоящей рубке…
А там, на дамбе, такие весёлые и такие “свои” работяги, морской воздух, красавцы пароходы, иллюминированные ночью: Никита любовался ими, работая в ночную смену. Среди такого сплошного “хэппенинга” мог ли Никита думать о какой-то там технике безопасности?
Но Анатолий, который и в самом деле взял на себя ответственность за Никиту, думал. Свой спор с юнцом он проиграл и не жалел об этом. Через три дня он снял его с кессонных работ, невзирая на протесты Никиты, и поставил на монтаж опалубки.
