Однажды, в своём родном Петровске, Никита уже столкнулся с тем, что девушек распределяют и присваивают, как какой-нибудь скот; что квартал или улица тщательно следит за тем, чтобы их девушки не гуляли на стороне, и устраивают форменные битвы за женщин, подобно первобытным племенам где-то на заре истории; что парень, - и особенно первый парень улицы, - отлучаясь, не полагается на привязанность своей подружки, а поручает своим приятелям и “вассалам” следить за ней и пресекать возможную неверность; и что потерявших девственность подруг передают друг другу, словно вещь… Так однажды, друган с его улицы обратился к Никите по поводу девушки, к которой Никита испытывал самые нежные чувства, следующим образом: “Привет! Ну, как, я слышал, ты сейчас Таньку ебёшь? Ну, давай, еби. После тебя - я”.
Никита же отнюдь не имел интимных отношений с Таней, и вообще ещё ни с кем не имел, и отнюдь не подозревал, что её можно…, и вообще думал, что так просто - нельзя, а нужно обязательно жениться, и так далее. И что же вы думаете, Никита возмутился, в ответ на обращение другана? Ничего подобного, он только вяло улыбнулся и сделал жест в том смысле, что всё, мол, “о`кей”; хотя внутри у него всё перевернулось.
Дальше дело это развивалось так, что один из соседей Таньки, плюгавый довольно подросток, пытавшийся придать себе значение на чужой счёт, вечером, когда Никита провожал Таню из кино, подошёл к Никите и сказал ему, что у Таньки парень в армии. И Никита, вовсе не разделявший этих понятий заводского предместья, а просто не знавший, что ему дальше делать с Танькой, на еблю которой занимают очередь, разыграл комедию. Со скорбной миной обратился к Таньке и спросил у нее дрогнувшим голосом: “это правда?” Танька, потупившись, сказала: “да”. Тогда Никита, развернувшись на 180 градусов, ушёл, чтобы более не встречаться с нею. Разумеется, он солгал, он предал себя и Таню, и было стыдно.
И вот теперь, здесь, в Волгодонске, память о том бывшем позоре и сила самоосуждения за него мешала Никите внять предупреждению и поступить благоразумно. Он вновь пригласил Лену на очередной танец и так же тесно обнимал её, выказывая свои чувства, - это последнее было самое плохое.
Никита поступил так вовсе не потому, что он был смел или мог на что-то рассчитывать в драке с местными; нет, он просто не в силах был развязать внутренний узел. Что-то предательское внутри, привязанное к самооценке, вело его на погибель. Да и то сказать, - разве это легко: выбрать между физическим выживанием и смертью морального “Я”? Воображение, столь развитое, теперь отказывало ему; он как-то не мог себе представить, что вот эта толпа парней, уже собравшаяся на краю площадки, будет нещадно бить его ногами, - и вовсе не ради Лены и её парня, что в армии, а просто из “легальной” возможности наконец-то кого-то хорошо побить, и даже убить.
Они соблюли все формальности: позволили совершиться преступлению. Вина была налицо, все видели. Двое подошли к Никите и взяли его крепко под руки. Лена, увидев это, в испуге прикрыла рукой рот, как бы сдерживая готовое вырваться “Ах!”. Уж эти мне девочки! Они хотят и свободы, и достоинства в любви и, в то же время, не прочь и от рабства, коль скоро оно может гарантировать им замужество, - если уж со свободой и достоинством ничего не выйдет…
Никита, уводимый шпаной, всё-таки успел окликнуть Михаила, товарища нового по работе в кессоне, который к счастью оказался рядом. Тот, намётанным глазом оценив ситуацию, бросил своей партнёрше короткое “извини” и последовал за Никитой…
Глава 45
Мир, который невозможно оклеветать
- Подсудимый, встаньте! Имеете ли вы что-нибудь сказать в своё оправдание по существу предъявленного вам обвинения?
