В башне нас ждали. В арке входа в нее стояли шесть педов в два ряда, а на верхней площадке еще три сагиттария с луками. Мы остановились метрах в тридцати от башни и закрылись щитами от стрел, поджидая подмогу. Ждать пришлось недолго, но к тому времени в моем щите уже торчало с десяток стрел. Опытный лучник не стал бы переводить их так бестолково. Подошли кочевники из моего отряда и быстро стрельбой из луков разогнали сагиттариев, убив одного. За нами построились еще две шеренги, и таким отрядом мы пошли в бой. Противостояли нам опытные бойцы. Несмотря на то, что моя сабля и спаты моих соратников длиннее гладиусов, а может, именно поэтому, отбивались враги достойно, даже успели ранить в плечо того, что был слева от меня. Длинная спата предназначена для рубящего удара, а в ближнем бою не всегда сподручно наносить такой, в отличие от более короткого гладиуса, предназначенного для быстрых, коротких уколов. Зато моя сабля занимала как бы промежуточное положение, одинаково годилась, как для рубящих, так и для колющих ударов, и, к тому же, изготовлена из особой стали. Я со второго удара проломил шлем педа, стоявшего посередине, и, когда он начал заваливаться назад, нанес укол в шею стоявшему справа от него. Напиравшие сзади соратники вдавили меня в образовавшуюся брешь. Я чуть не упал, когда опорная нога соскользнула с тела убитого мной, и успел подумать, что день начинается не очень, когда получил по шлему чем-то тяжелым. В моей голове потух свет на несколько мгновений, но я не вырубился окончательно, устоял и даже на инстинкте закрылся щитом. Оклемался, как показалось, быстро, и увидел, что врагов передо мной нет, что мои соратники продвинулись вперед, прикрыли собой. Они втроем добивали двух педов, зажав их в углу башни возле пучков стрел, сложенных в несколько ярусов. Возле своих ног я увидел увесистую каменюку. Откуда она могла прилететь, так и не понял. Разве что кто-то снизу кинул и сразу спрятался. В ушах все еще стоял звон, поэтому потряс головой, после чего помог добить педа, оставшегося к тому времени в одиночестве. Как учат в римской армии, он отбивался, выставив вперед левую ногу и закрывшись щитом. Я зашел сбоку и уколол его саблей в незащищенное, левое бедро. Пед инстинктивно повернул в мою сторону щит — и тут один из моих подчиненных отрубил ему спатой голову. Убитый рухнул на пучки стрел, свалив несколько. Один пучок упал возле перерубленной шеи, откуда на оперения из белых гусиных перьев обильно потекла алая кровь.
— Ты в порядке, командир? — спросил меня воин, убивший педа.
— Вроде бы, — попытавшись улыбнуться, ответил я и приказал: — Поднимись на башню, дай сигнал нашим.
Я предупредил и Аттилу, и германских вождей, отряды которых располагались поблизости от северной и южной угловых башен, о том, что рано утром попробую захватить их, чтобы были готовы к штурму.
На верхнюю площадку башни отправил и всех кочевников-лучников, чтобы помогали отбиваться. От следующей башни к нам выдвигался вражеский отряд из сотни, если ни больше, воинов. Вел их долговязый германец, судя по рыжей бороде и двум длинным толстым рыжим косам, свисающим из-под шлема на кольчугу на груди. На концах кос были большие желтые банты.
До сих пор не могу смотреть без смеха на мужчин с косами. Такие сейчас встречаются часто. У многих народов в порядке вещей не стричь волосы и заплетать их. Римляне над такими насмехаются, но только, как над некультурными дикарями. У меня же ассоциации из будущего, где косы были привилегией девочек, а не мужчин. Отмороженный вояка с косами и бантами порождает в моем мозге, выражаясь научным языком, когнитивный диссонанс.
