Антон миновал самый шикарный львовский ресторан «Жорж», зеркальные окна которого были выбиты, а осколки стекол хрустели под ногами. Утопавшая в зелени Академическая улица была тоже запружена беженцами. По левой стороне сквозь толпу пробивались грузовые и легковые автомобили, доверху набитые разным домашним барахлом крестьянские фуры. А по правой стремительно проносились к западной окраине города танки и мотоциклетные подразделения. Рискуя попасть под гусеницы, Антон пересек улицу и побежал к обкому партии.
В коридорах валялись кипы бумаг, беспрерывно хлопали двери, из кабинета в кабинет бегали сотрудники, не обращая никакого внимания на заросшего грязью, небритого Антона в замызганном пиджаке и в сапогах, от которых осталось одно название. Антон прошел в кабинет секретаря, махнув рукой изумленной, вскинувшей крашеные ресницы девушке, выбрасывавшей из шкафа бумаги.
Секретарь обкома стоял спиной к двери, кричал в телефонную трубку, отказывал кому-то в каких-то машинах. Потом обернулся, увидел Савельева.
– A-а, наконец-то... – сказал он, моргая красными от бессонницы глазами. На столе, прямо на бумагах, стояла тарелка с остатками котлеты, два стакана с недопитым чаем. – Выбрался, значит? Жив? – И начал что-то искать в бумагах.
– Почти... – ответил Савельев, упав на чистое, обтянутое зеленым сукном кресло. – Как же это? Как?
– Так вот, – грустновато сказал секретарь. – Немцы в тридцати-двадцати километрах, вокзал беспрерывно бомбят, движение поездов практически прекратилось. Станционные пути пытаемся починить под бомбежкой, но...
– Немцы еще в тридцати километрах. А стреляют почему в городе?
– Каждую ночь фашисты сбрасывают с самолетов диверсионные группы. Вылавливаем, насколько возможно. Но трудно это. Они одеты в гражданскую одежду. И свои, бандеровцы, зверствуют. Практически – бои идут уже в городе.
– Практически – город уже пал, – не то спросил, не то констатировал сам для себя Савельев.
– Да, положение критическое, – проговорил секретарь обкома, разыскав наконец нужную бумажку. – Это обрушилось как снег на голову. Вчера еще немцы были километрах в сорока. Где они будут завтра – никто не может сказать. На окраинах роем окопы...
– Да, я видел...
– Мобилизовали, кого только смогли, в основном молодежь. Хотя на день, хотя на несколько часов задержать фашистов – и то великое дело. Главное сейчас – спасти людей, ни о чем другом не может быть речи. Но стихия бегства овладела людьми, и управлять этим потоком тоже почти невозможно. Единственное, что мы могли сделать, – поставили на перекрестках регулировщиков, которые указывают дорогу беженцам... А вам срочно в Москву нужно. Вот. – И секретарь обкома протянул телеграмму.
– Зачем мне в Москву?
– Не знаю. Вызывает Наркомат среднего машиностроения. Связь с Москвой пока действует, оттуда по поводу вас звонили уже дважды. Быстро приводите себя в порядок, через час я пришлю за вами обкомовскую эмку. Никаким другим транспортом из города, к сожалению, не выбраться. Доедете до Тернополя там, кажется, вокзал еще не разбомбили. Все. Через час машина будет у вашего дома...
– Цел ли еще дом-то? – сказал Антон и потянулся к телефону.
– Цел, и все домочадцы невредимы. Я только что звонил, справлялся, не вернулись ли вы. Не теряйте времени. Кстати, и жену захватите с собой, иначе она из города не выберется...
Чем ближе подбегал Антон к своему дому, тем чаще попадались разрушенные здания. Стены одних были напрочь разворочены бомбами, и на месте трех-, четырехэтажных домов лежала просто груда кирпичей и обломков, у других были разбиты или угол, или часть стены, или снесена черепичная крыша. Из многих окон хлестало пламя, клубами валил густой дым. Несколько дней назад все эти дома стояли чистенькими и веселыми, и теперь не верилось, что это те же самые улицы, тот же самый город.
А на вокзале все ухало, там хлопали зенитки. Стреляли, видимо, наугад, потому что из-за сплошного дыма, застилавшего небо над вокзалом, самолетов было не видно. А фашисты бомбили вокзал наугад, с непостижимым упорством высыпая бомбы в самое месиво огня и дыма, щадя сам город, который был обречен, из которого они не хотели больше выпустить ни одного эшелона.
В два-три прыжка Антон преодолевал лестничные марши, взбежал на третий этаж, рванул на себя дверь.
– Анто-он! – метнулась к нему жена, припала к груди, зарыдала. – Жив... Жив!
– Лиза... Успокойся. Ради бога, успокойся.
В комнатах было все перевернуто, разбросано. На кроватях, на столе стояли раскрытые чемоданы. Юрий в майке и тапочках ходил по ворохам одежды, выбирал самое лучшее и запихивал в чемоданы.
– Ну, ну, я жив, Лиза... – Антон тихонько отстранил жену, подошел к сыну, на ходу сбрасывая грязный, изорванный пиджак. – Приехал? Здравствуй. Ты что это делаешь?
– Что я делаю? – спросил Юрий, не прерывая своего занятия. – Тебе же дают машину, чтобы из города выехать... Надо взять хотя бы самое необходимое.
– Откуда ты знаешь про машину?! – с ненавистью закричал Антон, хотя и сам еще не понимал причины этой ненависти к сыну.
