Здесь, в Шантаре, Юрий действительно сразу же пошел в военкомат, ни слова не сказав об этом ни отцу, ни матери. В тот же день вечером Антону позвонил военком Григорьев:
– Ваш сын, Антон Силантьевич, токарь высшего разряда?
– Да. Ну и что же?
– Разве такие специалисты не нужны на вашем заводе? У нас есть приказ – бронировать таких. Но он не работает еще на заводе.
Антон глянул на жену, которая тяжело перенесла дорогу и сейчас еле переставляла ноги по комнате, вздохнул и, поколебавшись, произнес:
– С завтрашнего дня будет работать...
Чувствовал Антон себя так, будто сделал мерзость.
Он еще раз посмотрел на часы – без двадцати двенадцать. И в эту секунду распахнулась дверь, вбежал Юрий – грудь нараспашку, кепка держится на голове чудом. Лицо припухлое и измятое.
– Мам! – закричал он с порога, еще не прикрыв дверь. – Опаздываю! Где спецовка?
Елизавета Никандровна прохватилась от его крика.
– Ба-атюшки! Да опоздал ведь! Как же теперь? Ведь поужинать надо.
– Ничего... Ты заверни мне с собой чего-нибудь... – И он начал плескаться у рукомойника.
Антон вышел на кухню, с полминуты молча глядел на сына.
– Где был?
– Так... На танцы ходил, – ответил Юрий, вытираясь.
– Врешь! Вре-ошь!! – воскликнул Антон, багровея.
– Да ты чего, Антон? – испуганно спросила Елизавета Никандровна.
– Погоди, Лиза... Зачем же ты врешь, Юрка? Когда научился? Ты же спал где-то, по морде видно!
Юрий аккуратно повесил полотенце на гвоздь возле умывальника.
– Ну, хорошо, вру, – сказал он спокойно. – И действительно... спал. У товарища, допустим.
– Не допускаю! – снова взорвался Антон. – Ты... ты у женщины какой-то спал, мерзавец!
– Антон...
– Что – Антон? Погоди, сказал...
– Действительно, погоди, мама... – Юрий подошел вплотную к отцу, сдвинул брови, хищно, как рысь, сверкнул зелеными глазами. Антон, глядя в эти глаза, ужаснулся. Но тут же их хищный блеск пропал, растаял, перед ним стоял прежний Юрий, покорный и безобидный. И Антон невольно подумал: не померещился ли ему сейчас тот, другой, никогда не виданный раньше Юрий? – Из-за чего шум, папа? – спросил он, виновато улыбнувшись. – Ну, допустим, я... был у женщины. И что же? Я – взрослый.
– Пошляк! Ах ты пошляк! – Антон весь дрожал, уголки рта у него задергались, как у Полипова.
– Ладно, папа... Некогда выяснять отношения. Ой, десять минут осталось!
И он, схватив приготовленный матерью сверток, пулей вылетел из кухни.
Антон, тяжело опустившись на стул, зажал руками голову. Елизавета Никандровна неслышно подошла к мужу, дотронулась до плеча.
– Зачем ты так с ним? Он действительно вырос...
– Он вырос! Но в кого он вырос?! Неужели ты не видишь – он врет, изворачивается... Захотел женщину – жениться надо! Так порядочные люди поступают. А он... Неужели не понимаешь – гниль у него в башке завелась. – Антон вскочил, заходил по комнате. – Так что из него выросло? И что еще вырастет?
Елизавета Никандровна всхлипнула.
– Я понимаю, Антон. И я знаю – я виновата, моя чрезмерная материнская любовь... Умом, рассудком я все понимаю... Но я не могу без него. Он – единственный мой ребенок, первый и последний. Если бы я могла иметь еще детей, этого бы не случилось, наверное. Они так били меня там, в застенке, палками по животу... Ты пойми меня... – И она тяжело зарыдала.
– Хорошо, хорошо... Не надо, успокойся.
Он не был тряпкой, Антон, не был человеком слабовольным. Но перед женой, перед ее слезами, он, как всегда, становился беспомощен. Объяснялось ли это любовью – Антон любил свою Лизу до сих пор, как мальчишка, до самозабвения, – или тем, что он ни на минуту не забывал, какие мучения она пережила в восемнадцатом году? Она потеряла тогда здоровье, и теперь малейшее волнение укладывало ее в постель, и он старался ее не волновать, всегда уступал... Или это объяснялось тем и другим вместе?
Но чем бы это ни объяснялось и как бы ни объяснялось, Антон понимал, что это не достоинство его, что, рассуждая объективно, и он виновен, что сын вырос таким. Сперва он где-то что-то, может, и проглядел, потом, заметив в характере сына изъяны, начал уступать жене, а теперь уже поздно что-то сделать, да, видимо, и невозможно: вон как хищно блеснули у сына глаза...
– Здравствуйте! Принимайте гостя! – раздалось от порога.
Ни Антон, ни Лиза не услышали, как зашел Субботин. Но, увидев плачущую Елизавету Никандровну, он смешался:
– Извините, я вроде не вовремя.
– Дядя Ваня... Дядя Ваня!.. – воскликнула Елизавета Никандровна, как когда-то давно-давно, на лесной опушке, когда вот этот же человек, тогда молодой, полный сил и жизни, заговорил с ней о ее отце, погибшем во время побега из Александровского централа. Подбежала и так же, как тогда, ткнулась ему в грудь.
– Ну-ка, ну-ка, Лизонька... Дай я погляжу на тебя, какая ты стала? – весело проговорил он и, чуть отстранив от себя, заглянул в глаза. – Красавица! Ты, Лиза, такая же красавица, как и в юности.
– Ах, дядя Ваня... товарищ Чуркин... Я так рада. Сколько лет прошло!
– И я рад, Лиза. Вот видишь, и увиделись. Судьба. А чего это плакала? Антон обидел? Он, известно, изверг...
