Так все оно и произошло. В итоге – ни одна из пружин, сжимаемых им, Полиповым, под Кружилиным, не сработала, они потихоньку выпрямились, даже не покачнув его в кресле. Что же оставалось ему, Полипову? Только Назаров, о самовольном поступке которого он узнал слишком поздно. Ах, если бы к тому же завод еще не выпускал снаряды, а район не выполнил плана хлебосдачи! Но тем не менее после некоторых раздумий Полипов написал свое письмо, памятуя: то, что написано пером, не вырубишь топором. Он писал его ночью, вот в этом же кабинете, за этим столом, философски размышляя, что жизнь быстротечна и изменчива, а обстоятельства могут живо сложиться так, что и это письмо вспомнится, будет к месту и, может быть, сыграет свою роль когда-нибудь...
В дверь стукнули. Полипов вздрогнул.
– Да. Кто там?
В кабинет вошел Субботин.
– Размышляешь? Здравствуй. Уезжаю я сейчас, попрощаться зашел. – Он снял фуражку, но раздеваться не стал.
– И на том спасибо, – усмехнулся Полипов. – Я думал – не зайдешь.
– Почему же? Я обязан поговорить с тобой, поскольку ты просишь в своем письме разъяснений насчет Назарова и Кружилина.
Полипов приподнял желтые брови:
– Что ж, разъясни.
Субботин сел в другое кресло, напротив Полипова. Их разделял узенький столик, приставленный к массивному столу хозяина кабинета. Субботин положил руки на вытертое зеленое сукно, крепко сцепил сухие пальцы.
– Слушай, Петро. Скажи мне откровенно: зачем ты написал это письмо? – тихо проговорил Субботин.
– Странный вопрос...
– Да, может быть, если бы я задавал его кому-нибудь другому, но мы с тобой в Новониколаевске одни и те же опасности делили, в одних тюрьмах сидели. Скажи мне, как старшему товарищу.
– Ты сам прекрасно понимаешь – почему. Я – коммунист, Иван Михайлович. Товарищ Сталин и наша партия учат нас принципиальности. А здесь налицо вопиющее самовольство...
– Я просил – откровенно, как товарищу, – поморщился Субботин.
– Я разве не откровенно говорю?
Было часов восемь или девять вечера, на улице давно стояла густая темень. В кабинете ярко горели две большие лампочки под дешевыми стеклянными абажурами. За окнами, освещенные падающим из окна светом, виднелись голые, чуть заснеженные, молодые еще топольки и клены. Летом, одетые листвой, они весело помахивали в окна, но сейчас было неприятно оттого, что из черной темноты к самым стеклам тянутся сухие, закостеневшие на холоде, голые ветви.
– Значит, разговора у нас не получится, Полипов, – сухо сказал Субботин и встал. – А жаль...
– Конечно, трудно мне говорить с тобой, поскольку, так сказать, твоими стараниями я был освобожден... а точнее – отстранен от партийной работы, – с откровенной обидой проговорил Полипов. Уголки его широкого рта отвисли, будто он собирался заплакать. Но не заплакал, а продолжал тем же тоном: – Сначала из города сюда переведен, как в ссылку. Потом из райкома вышвырнули. А дальше – уж и не знаю, куда меня еще... Кружилин как-то заикался – на колхоз. Все логично.
Субботин слушал молча, глядел на Полипова с сожалением, болью и с явно скользившей во взгляде неприязнью.
– В ссылку вышвырнули?.. Ах, Полипов, Полипов... Вот я и хотел поговорить с тобой, как старший товарищ, как человек с человеком, хотел понять тебя наконец и, может быть, помочь... чтобы тебя, как ты выражаешься, не вышвыривали и дальше, чтобы ты не скатился окончательно в пропасть.
– О-о! – желтые брови Полипова поползли вверх. – Вон как даже... вопрос-то стоит?!
– Ну а как же ты думал?! – с явно прорвавшейся болью вымолвил Субботин, шагнул к Полипову, сделал движение, будто хотел взять его за плечи, но передумал. – Там, в Новосибирске, ты превратился в партийного чинушу, в бюрократа самой жесткой пробы. Я думал, здесь, в районе, живая практическая работа тебя подлечит, жизнь продует тебе мозги. А ты...
– А что же я?! – Полипов тоже поднялся, заходил по кабинету. – Что же я, ударил в грязь лицом, да?! Тогда что называется не ударить в грязь лицом? Район при мне вышел в передовые по всем показателям: по хлебу, по мясу, по шерсти...
– Погоди же, – попросил Субботин.
– Нет, не погожу! – крикнул Полипов яростно, будто стоял перед ним не секретарь обкома, а председатель или бригадир какого-нибудь колхоза, с которыми он привык разговаривать таким вот образом. – Не погожу, потому что есть мнения, а есть объективные факты. Кто раньше всех и больше всех давал в области хлеба? Полипов. А молока, мяса? Полипов! Чей район на областной доске Почета? Полипова...
Субботин глядел на него с изумлением, потом это изумление сменилось прежней жалостью. Секретарь обкома сел на прежнее место. Полипов враз умолк.
– Прости... – пробормотал он и тоже сел.
Минуты полторы или две они сидели так молча, даже не шевелясь.
– Ну что же, Петр Петрович... – проговорил наконец Субботин тяжело. – Теперь мне совсем ясен смысл твоего письма в обком. Где-то я еще сомневался, верил... или хотел верить в твою искренность... в заблуждения, может быть, в непонимание чего-то.
– Я понимаю одно – самовольные действия, как, например, назаровские, к добру не приведут.
