– Антон, Антоша! – опять метнулась к нему жена. – Ты зачем так? Из обкома партии уже второй день звонят, все о тебе спрашивают. Тебя ведь в Москву вызывают... Господи, что я передумала за эти ночи! Юра говорит: «Давай, мамочка, собираться на всякий случай». Немцы-то, немцы где? Говорят, под самым городом? Неужели...
– Погоди, Лиза. – Антон отстранил жену, подошел к сыну. – А ты в военкомате был? – И он вырвал из рук сына рубашку, которую тот намеревался положить в чемодан. – Ты был в военкомате, спрашиваю?
Юрий неопределенно пожал плечами.
– Я, собственно, не здешний. А потом – мама...
– Фашисты в двадцати километрах от города! Люди окопы роют... Ты – военнообязанный...
– Хорошо, – негромко произнес Юрий, натягивая рубашку. – Хорошо, только не кричи. Я пойду сейчас в военкомат...
– Нет, нет! – воскликнула жена, подбежала к сыну, загородила его своим телом от Антона, будто от врага. Глаза ее горели нездоровым пламенем.
– Лиза! Ты потом сама себя будешь проклинать за эту слабость...
– Все равно... Я не могу. Он – единственное, что у меня осталось в жизни, Антон! Или мы все втроем уедем в Москву, или ты один поедешь.
– Мы вдвоем поедем! Понимаешь, вдвоем. А он должен...
– Не-ет! – бледнея, закричала Елизавета Никандровна, прижала к себе сына. Но тут же ее худенькое тело конвульсивно дернулось, она застонала, начала сползать по груди сына на пол.
– Мама! Мамочка... – подхватил ее Юрий.
– Лиза! Лиза... – растерялся Антон, хотя и знал, что надо делать в таких случаях.
– Да скорее же, папа!
Юрий взял мать на руки, шагнул к дивану, ногой сбросил стоявший там чемодан. Уложив мать, он выхватил из рук отца пузырек, капнул несколько капелек в рюмку с водой, тоже поданную отцом, влил ей в рот. Антон стоял рядом, бессильно опустив руки, с жалостью глядел на покрытое испариной, все еще бледное лицо жены.
Через некоторое время веки Елизаветы Никандровны дрогнули, она открыла глаза, заговорила с трудом:
– Юронька, сынок... Мы вместе поедем. Слышишь, Антон... Я знаю, понимаю... что это нехорошо. Но я не могу... Если я потеряю его, я не проживу ни одного дня... Ты пойми, Антон...
Грудь ее часто вздымалась и опускалась, настолько часто, что казалось, Елизавета Никандровна не дышит, а беспрерывно вздрагивает.
– Хорошо, хорошо, – торопливо сказал он. – Только успокойся.
Со стороны вокзала по-прежнему доносились взрывы, от которых подрагивал дом, звякала посуда в шкафу. Временами там завывала сирена и, как ни странно, доносились паровозные гудки.
Постояв немного возле жены, Антон пошел в ванную побриться и умыться. На душе было мерзко и гадко. Все протестовало против того, чтобы, воспользовавшись предоставленной возможностью, увезти отсюда сына. Но выбора не было, потому что жена действительно не пережила бы этого.
Жену он не осуждал, понимая истоки и причины ее беспредельной и, если сказать откровенно, слепой и животной любви к сыну. В том далеком, страшном для их семьи восемнадцатом году белогвардейский следователь Свиридов не пожалел и шестилетнего Юрку. И не от пыток, которые Лиза сама перенесла, а оттого, что при ней терзали ее ребенка, помутился у нее разум.
Что ж, Антон все это понимал. Но кто поймет его, Антона, если он увезет из пылающего города своего сына – давно уже не парня даже, а рослого, здорового мужчину, который, по всем законам человеческой совести, должен, обязан защищать этот город от наседавшего врага?
Но даже рассуждать на эту тему не оставалось времени – сейчас должна подъехать машина, может быть, стоит уже у подъезда.
Наскоро оскоблив щеки и шею, Антон вышел из ванной.
– Ладно, собирайся... Много барахла не бери, самое необходимое только... А вообще скажу тебе, Юрий: вырос ты в какого-то... вертопраха.
Это слово он слышал давно, еще там, в Новониколаевске, в юности. Так часто называла его самого тетка Ульяна, когда отчитывала за хулиганские выходки. И оно сейчас само собой пришло на память.
Юрий пожал плечами:
– Смотря с какой стороны оценивать человека. Сам я считаю себя неплохим токарем.
– Перестань губы кривить! – прикрикнул Антон. – А там, в Москве, видно будет... Во всяком случае, в первый же день в военкомат явишься...
Но в Москве, куда они добрались с большим трудом, пережив неисчислимое количество бомбежек и обстрелов с самолетов, он только и успел позвонить из Наркомата в ведомственную гостиницу, сообщить название завода сельхозмашин, который ему поручили эвакуировать, да крикнуть Юрию в трубку:
– Куда завод будет эвакуирован – на Волгу или дальше, – пока неизвестно. Внизу ждет машина, которая отвезет меня на аэродром, я вылетаю на место. Ты слышишь, Юрка?
– Да, слышу, слышу...
– До получения известий от меня живите в гостинице. Я попросил в Наркомате, чтобы вас не тревожили пока. Мать береги. Понял?
– Все ясно, папа.
– Ну а там видно будет, – прибавил он, как перед отъездом из Львова.
Через две недели он появился опять в Москве, потом улетел. И уже из Сибири позвонил в Москву, сообщил, куда им ехать.
