– Странные ты слова говоришь. И всегда как-то вел себя... Каждый раз, когда Антона сажали в тюрьму, ты уверял меня, что он не вернется больше, – задумчиво говорила она. – Уверял с таким видом, будто его судьба была тебе виднее, чем другим... Но он возвращался.
– Он убегал...
– Да, тюремные решетки задержать его не могли. Но каждый раз его местонахождение быстро становилось известным полиции и жандармерии, будто кто...
– А это я выдавал его, – с нервным смешком произнес Полипов, ужасаясь своих слов.
– Да, я невольно об этом думала не раз! – выкрикнула Лиза.
– Спасибо...
– А потом казнила себя за такие мысли... И вот – опять! Твои странные слова...
– Я для тебя всегда был странным. И все же умоляю: не езди в Томск! Не езди...
– Да в чем дело? Объясни же!
– Н-не могу! – прошептал он, в самом деле едва удерживаясь, чтобы не объяснить всего. – Не знаю... Время тревожное. Предчувствие у меня такое... Потому что люблю тебя! Не хочу терять.
Проговорив это, он поднял голову и замолк. Лиза глядела на него неживыми глазами, и лицо ее было как деревянное...
...Полипов резко оторвал свое тело от дивана, пружины опять скрипнули. «Да, да, и здесь, в Шантаре, в день приезда, выйдя из вагона, она поглядела на тебя точно такими же неживыми глазами, и лицо у нее было как деревянное», – будто кто-то посторонний сказал Полипову.
Он, постояв, снова сел и ответил этому «постороннему»: «Ну и черт с ней... Тогда она ничего не знала, а теперь и подавно... Была бы уверена в чем-то – уж-наверняка давно бы с мужем поделилась. А этого не заметно, слава богу... А что она думает обо мне, Полипове, про себя – это мне безразлично... К тому же скоро я уеду на фронт... Обязательно уеду. И вновь пути наши разойдутся. И уж теперь-то, надо полагать, навсегда...»
Начавшаяся так неожиданно война странным образом повлияла на отношения Семена и Веры. Война будто проложила между ними незримую полосу отчуждения, преодолеть которую не могли, а может быть, не хотели ни он, ни она. Виделись они редко, говорить им как-то было не о чем. Чувствуя это, они старались побыстрее разойтись.
Однажды вечером Семен вышел из дома покурить перед сном.
– Сем... – окликнула его из-за плетня Вера.
– A-а... Здравствуй. – Он подошел к ней.
– Я давно стою тут, думаю – выйдешь, может. Сходим в кино, а? Мы давно с тобой никуда не ходили.
– Ну, пойдем, – без особого желания согласился Семен.
Они молча дошли до клуба. Молча посидели там, так же молча вернулись. Вера была тихой, задумчивой.
Прощаясь, она прильнула вдруг к нему, зашептала:
– Как же со свадьбой теперь, Семушка? Мы договорились: осенью – и вот осень... И – война. Тебя на войну могут взять. Ты даже добровольцем хочешь, я слышала... А?
– Ну, дальше? – проговорил он, чуть отстраняясь.
– А как же я, если поженимся? С ребенком могу остаться...
– Значит, не надо пока никакой свадьбы. Только и всего.
И он, чувствуя знакомую неприязнь к Вере, оттолкнул прилипшее к нему тело. И тогда она беззвучно заплакала.
– Я знаю, ты думаешь: вот, мол, какая она, и хочется и колется, – заговорила Вера вполголоса, вытирая платочком слезы. – Да, я боюсь... Боюсь остаться вдовой, не успев и замуж выйти. Пуля – она там никого не разбирает.
– Замолчи! – вскрикнул Семен. – Чего ты меня раньше времени хоронишь?
– Ты прости... – Она ткнула мокрое лицо ему в грудь. – Я баба, по-бабьи и рассуждаю... Но я люблю тебя, люблю...
Разговор в тот вечер получился у них длинный, путаный и тяжелый. Договорились, что свадьбу надо отложить до окончания войны. И когда договорились, облегченно вздохнули, будто оба сбросили с плеч какую-то тяжесть. Снова прилипнув к Семену, она говорила:
– А я, Сем, буду ждать, коли ты на фронт... Я соблюду себя. Хоть год, хоть десять лет ждать буду...
Этот вечер еще более увеличил полоску отчуждения между ними, превратил ее в трещину, которая начала расходиться все шире. Десять лет будет ждать? – думал он о Вере. Слова все это, потому что... потому что в их отношениях всегда не хватало чего-то главного, и непонятно сейчас было, зачем они когда-то целовались, договорились даже о свадьбе...
Потом Колька Инютин сообщил, что Алейников приходил свататься к Вере. Это событие даже и не встревожило Семена, удивило только. Как-то не верилось, чтобы Алейников, угрюмый и мрачный человек, вызывающий одним своим видом у всех, в том числе и у Семена, неприятный холодок в груди, был способен к кому-то посвататься, а тем более к Вере, которая была на тридцать лет моложе его. Во всяком случае, Семен не испытывал желания немедленно бежать к Вере и выяснять подробности необычного сватовства. «Ну, посмотрим», – с любопытством сказал он самому себе.
Недели через три, торопясь на работу, Семен нагнал Веру. Она шла вдоль улицы медленно, разглядывала покрытые густым инеем стебли пожухлых бурьянов, торчащих под заборами и плетнями. Он поздоровался. Вера взмахнула ресницами, желтые точки в ее глазах дрогнули.
– Это... чего ты? – И, к изумлению, Семен различил в своем голосе легкую горечь и подозрение.
– Что?
