– Испугалась будто.
– Не знаю. Неожиданно ты...
Улицы были еще безлюдными, солнце находилось пока далеко за горизонтом. Но воздух уже теплел, иней на деревьях и на крышах домов начал таять, с веток капало.
– Ты, Семка, совсем забыл меня, – проговорила Вера, поправляя на голове платок. – Хоть бы раз в полмесяца приглашал куда-нибудь... На танцы или в кино.
Семен чувствовал: говорит она просто так, потому что надо что-то сказать, а на самом деле рада, что он никуда не приглашает, не тревожит ее. И снова ощутил горечь и обиду.
– Не до танцев, – сказал он. – Измотаешься за день – руки-ноги гудят. Я ведь окончательно работаю теперь на заводе. И трактористом и грузчиком – все вместе.
– Как – окончательно? – заинтересованно спросила она.
– А так... Директор завода пришел в МТС, отобрал по списку трактористов, слесарей, механиков, которые помоложе. Нашего согласия даже и не спросили.
– Погоди... Но ведь тогда... Завод-то военный. Тебя же от войны навсегда могут забронировать. – Она остановилась.
– Это – уже. Но я все равно добровольцем буду проситься. Я два заявления в военкомат подавал, напишу и третье.
Она опустила глаза, пошла дальше.
Дед Евсей, как обычно, подметал возле райкомовского крыльца. Увидев Веру, прекратил работу.
– Поликарп-то Матвеич тебя уж дожидается, бумаги там какие-то у него шибко срочные, – сказал старик, видя, что Вера проходит мимо.
– Сейчас, – бросила она, не оборачиваясь.
Завернув за угол, Вера остановилась, взяла Семена за отвороты мятого пиджака, приподнялась на носках, поцеловала в щеку холодными губами.
– Хоть так встретились, и то хорошо.
– А может, и это ни к чему? – с усмешкой спросил Семен. – Колька говорил, к тебе Алейников сватается.
Тонкие брови ее взметнулись, в глазах опять досадливо шевельнулись желтые точечки.
– A-а, да ну его! Смехота одна с этим Алейниковым... Я расскажу тебе все сама об его сватовстве – нахохочешься...
Она произнесла это и осеклась, тоненькие дужки ее бровей мелко-мелко задрожали, лицо пошло красными пятнами. Она уронила руки и отступила на шаг.
Семен в первые секунды не понял, что с ней произошло. Он чувствовал только – из-за угла кто-то вышел и остановился за его спиной. Обернувшись, увидел Алейникова. Тот стоял и смотрел из-под низко надвинутого жесткого козырька фуражки то на Веру, то на Семена.
– Чего вам? – грубо спросил Семен.
– Да, собственно, ничего. Извините. Здравствуй, Вера.
Она пошевелила губами, но звука не получилось. Лицо ее полыхало теперь горячо и густо.
– Извините, – еще раз сказал Алейников и пошел.
– Смехота, говоришь? – Семен засунул кулаки в карманы.
– Семен! Сема...
– И верно – смехота.
И он круто повернулся, быстро зашагал не оборачиваясь, хотя слышал, что Вера бежит за ним.
– Сема, я все расскажу тебе, объясню...
– Все и так ясно!
Она отстала.
«Ясно! Ясно!» – колотились у него в голове обида и возмущение. Но когда он, остервенело дергая рычаги, вывел трактор с заводской территории и на третьей скорости погнал его на станцию, подумал вдруг: а что, собственно, ясно? Чего он взъерепенился так? Обиделся из-за чего? Разве Вера виновата, что Алейникову взбрело в голову посвататься к ней? Надо действительно поговорить с ней обо всем спокойно.
В тот же день, вечером, выйдя из дома, Семен крикнул болтавшемуся на улице Кольке:
– Ну-ка, позови сеструху, Николай Кирьянович!
– Хе, позови... Нету ее дома. Она с работы теперь всегда за полночь возвращается. Понял? – многозначительно спросил Колька. – Вот и кумекай.
Это «кумекай» обожгло его, хлестнуло как плетью. Так вот почему у Верки так испуганно взметнулись брови, когда подошел Алейников, вот почему забегали рыжие ее глаза! Она же... она попросту обманывает его, Семена! И свадьбу уговорила, убедила до окончания войны отложить! Она просто решила отделаться от него...
В эту минуту Семен забыл уже, что сам по неделям избегал с Верой всяких встреч, сам почувствовал облегчение, когда Вера сбивчиво и невнятно предложила отложить свадьбу. Гнев и обида захлестнули его. Чувствуя себя оскорбленным, он, не зная даже зачем, побежал к райкому партии.
Здание райкома было погружено в темноту, лишь на втором этаже горело окно Вериной комнатушки. Глядя на бледно-желтый квадрат, тяжело дыша, Семен привалился к дощатому забору, окружавшему дом секретаря райкома Кружилина, потом, скользя спиной по шершавым доскам, сел на холодную землю.
Постепенно дыхание его стало ровнее, и по мере того как успокаивался, таяли обида и возмущение. Лишь в груди, в самом сердце, тоскливо пощипывало, было грустно и было чего-то жаль, какой-то несбывшейся мечты или надежды. Когда впервые возникло у него чувство к Вере, он думал, что томившие и волновавшие его еще в школе неясные мечты и надежды начинают, кажется, сбываться. Были дни, недели, месяцы, когда он ходил ошалелый, а ночами, как наяву, видел перед собой таинственно смеющиеся Веркины глаза с желтыми точечками, ее сильно и часто вздымавшуюся грудь, сильные и красивые ноги, он видел ее всю – гибкую, красивую и недоступную.
