Девушка ела уже не спеша, откусывая маленькие кусочки. На старика и Кружилина она не глядела. То ли от еды, то ли от смущения она вся порозовела, на тонких ноздрях ее выступили капельки пота.
Старик снова задымил самокруткой, а Кружилин не спешил заканчивать завтрак, потому что чувствовал – девушка еще не наелась.
– Спасибо, – прошептала она наконец и впервые поглядела на Кружилина мягко, с детской признательностью. Она попробовала даже благодарно улыбнуться, но застыдилась окончательно, худенькие щеки ее густо забагровели.
– Как тебя звать? – спросил немного погодя Кружилин.
– Наташа, – тихо ответила она. – Наташа Миронова.
– Куда же ты едешь, Наташа?
– Так... Никуда.
– Это как же никуда?
– Еду... и все! – В глазах ее появились прежние колючие искорки. – Какое вам дело? Пустите... – И вышла из купе.
– Горе у нее, должно, какое-то, – проговорил старик. – Я перед рассветом сел, еще темно было. Светать стало, слышу – плачет. «Что, спрашиваю, такое?» Молчит. Искрами своими только стреляет. Может, отца или брата, как Петруньку мово, тамо-ка... Может, муженька али женишка. Сейчас у баб одно горе...
– Прощелыга она, прости ты меня, господи, – сказала неожиданно сидевшая в проходе рябая женщина. – Растрясли перед ней свои пожитки. Мужик, как баран, всегда глупый... Прощелыга, а может, и того хуже. По ней видно – тюрьмы все прошла.
Кружилин повернулся к женщине:
– Это вы из чего же заключили?
– А по ней видать, – повторила мрачная пассажирка. – Много их сейчас, таких-то... – И строго поджала губы.
– Что-то не то говоришь, молодица, – качнул рыжей головой старик.
Женщина только крепче прижала свой узел.
Прошло минут десять, потом полчаса – девушка не возвращалась. Кружилин, озадаченный, поглядывал на старика. Тот тоже был немного смущен, кажется, время от времени поглаживал усы, будто сгребая с них намерзшие сосульки.
Прошло еще полчаса – девушки не было. Поезд несколько раз останавливался на маленьких полустанках.
– Не может быть, – проговорил наконец старик. – Сошла, наверное, где-нибудь.
«Странная действительно девица», – подумал Кружилин. вытащил купленную в Новосибирске газету, стал читать.
До Шантары поезд тащился еще несколько часов. На каком-то разъезде сошел старик, охая и беспокоясь, найдет ли засветло попутную подводу в Панкрушиху, потом молча вышла из купе рябая женщина, унесла, прижимая к животу, свой узел. Прошел по вагону строгий и тощий, похожий на исхудалого козла, старичок ревизор с двумя рослыми милиционерами – проверяли билеты и документы. А Кружилин все думал об этой девушке, назвавшейся Наташей Мироновой. «Прощелыга... Прощелыга... – лезло в голову неприятное слово; он глядел в окно и хмурился. – Да нет, не может быть...»
Эту девушку он увидел примерно через час после проверки билетов и документов. Двое тех же рослых милиционеров вели ее вдоль вагона. Она шла, низко опустив голову.
– Наташа... Миронова? – поднялся Кружилин.
Девушка запнулась, остановилась. Глаза ее были холодные и бессмысленные, лицо бледное как мел.
– В чем дело? – спросил один из милиционеров. – Вы ее знаете?
– Нет... Она здесь, в этом купе, ехала... – И опять, вспомнив слово «прощелыга», спросил: – Она кто?
– Без билета едет, без всяких проездных документов. Вам-то что?
– Ничего...
– Спасибо вам, – сказала девушка. – Вы добренький...
Голос ее прозвучал бесстрастно, но в словах была непонятная Кружилину насмешка, издевательство, даже злоба.
– Кто же она такая?
– Выясним.
– Они – выяснят, – кивнула девушка, нехорошо усмехнулась, обожгла Кружилина черными горячими угольями глаз и пошла дальше, гордо вскинув теперь голову. Он глядел вслед, пока милиционеры не увели ее из вагона.
«Странно, очень странно...» – думал Кружилин до самой Шантары. Потом он еще вспоминал ее несколько раз, но через несколько дней, поглощенный своими заботами и делами, забыл...
Вернувшись домой, Поликарп Матвеевич на другой же день, рано утром, позвонил Алейникову:
– Зайди-ка, Яков Николаевич...
Алейников помолчал несколько секунд.
– Сейчас?
– Можно сейчас. У меня как раз свободно.
Он пришел минут через сорок, какой-то слинявший, высохший, здороваясь, хмуро и настороженно поглядел на Кружилина из-под лохматых бровей, сел за длинный стол для совещаний, положил на него руки и крепко сцепил пальцы. Уголки его тонких, крепко сжатых губ были чуть опущены книзу, – казалось, он обижен этим вызовом, ничего хорошего от предстоящего разговора не ждет.
– Как ты живешь-то, Яков?
Вопрос прозвучал как-то нелепо, неловко, оба почувствовали это. Алейников вскинул лохматые брови на Кружилина, приподнял и опустил левое плечо, еще крепче стиснул пальцы.
– В обкоме мы много говорили о тебе с Субботиным.
– Вот как! – Алейников усмехнулся, угрюмо наклонил голову, шрам на щеке начал наливаться синей кровью. – Мое аморальное поведение, надо полагать, обсуждали? – И кивнул за дверь, в ту сторону, где была комнатка Веры.
– Да и об этом говорили.
– А если я ее люблю? – сквозь зубы выдавил Алейников негромко и тяжело, багровея теперь всем лицом, даже шеей.
Кружилин глядел на Якова долго и грустновато.
