Отец был вечно угрюмый, точно постоянно сердился на что-то. В последнее время он сделался вовсе молчаливый, ни с кем ни о чем не говорил, только иногда задавал вот такие немногословные вопросы, задавал отрывистым голосом, точно лаял. И все думал о чем-то, иногда усмехаясь в черные колючие усы. Иногда он мог часами сидеть неподвижно, смотреть в одну точку все думать, думать.
– Так я... на улицу схожу, – ответил Андрейка.
Но отец вроде и забыл уже о своем вопросе и об Андрейке.
В доме что-то происходило, это Андрейка чувствовал. Мать за последнее время высохла, пожелтела, глаза ее глубоко провалились, стали какими-то бесцветными. Андрейка замечал: она часто плакала, но боялась, чтобы эти слезы кто-нибудь не увидел.
– Что это мама все плачет? – спросил однажды он у Семена. – Отец все молчит, а она все плачет.
– А ты бегай почаще на фронт!
Но Андрейка чувствовал: дело не в его побеге – о нем мать давно не вспоминала даже, – дело в чем-то другом, очень взрослом и серьезном, чего Андрейке пока не понять.
– Я знаю, отцу не нравится, что у нас эти... эвакуированные живут, – проговорил Андрейка. – Так ведь куда же они, если их деревню немцы сожгли? Что он, отец, не понимает?
– Ишь ты, философ! – рассердился старший брат. – Не твоего ума это дело, понял? И вообще...
– Что – вообще?
– Облысеешь скоро, если много думать будешь.
Эти слова обидели Андрейку и еще больше укрепили его в мысли, что между отцом и матерью что-то неладно.
Витьку Андрей догнал уже за Шантарой. Тот шел быстро, отталкиваясь палками, часто нагибался.
Три или четыре самых высоких холма находились сразу за селом, там слышались смех и ребячьи голоса, но Витька обогнул эти холмы и пошел дальше, к чернеющей полосе Громотушкиных кустов, над которыми поднимались высокие полотнища серого и, казалось, ядовитого тумана. На востоке, где была Звенигора, стояла уже темень, она будто скатывалась с заснеженных утесов, заливала все пространство между горой и Шантарой, затопила уже край деревни, а на западе небо еще играло бледно светящимися клочьями облаков, и почему-то Андрейке чудилось, что скатившееся за горизонт солнце сейчас раздумает уходить на покой, снова поднимется над землей и наступавшую с востока темень погонит прочь, как ветер гонит пыль по улицам.
Витька шел долго, потом остановился.
– Упарился?
– Ага... – Пересохшим ртом Андрейка хватал холодный воздух. – Далеко мы ушли.
– Где далеко! Километра четыре всего от села. Я тебя пожалел, один я вдвое дальше каждый вечер бегаю.
– Зачем ты бегаешь?
– Тренируюсь. Пригодится.
Солнце не стало подниматься в обратный путь, клочья облаков на закате гасли, светились чуть-чуть, небо казалось обрызганным слабыми, мерцающими пятнами. На землю быстро наваливалась глухая зимняя ночь.
– А ты один ходишь? – спросил Андрейка.
– С кем же мне?
– И не боишься? Волчьи свадьбы сейчас. Самое время.
Витька сплюнул на снег, дав понять, что на глупые вопросы отвечать не намерен.
Они постояли некоторое время, глядя, как небо все ярче расшивается звездами.
– Холодно, – сказал Андрейка. – Ну, какое у тебя дело?
Витька ковырнул палкой мерзлый снег.
– Ты когда снова на фронт собираешься?
– Че... чего?! Какой еще фронт? Никогда...
– Не ври, Андрей. Я знаю – собираешься.
– Балда ты! Откуда ты знать можешь?
– Я догадываюсь...
– Балда! – повторил Андрейка. – Болтаешь чего зря... – И, оттолкнувшись палками, побежал в село.
Витька догнал его, стал поперек лыжни.
– Погоди... Я знал, что там, дома, ты не признаешься мне, уйдешь. А тут я не пущу тебя, пока не скажешь...
Андрейка хотел обойти его, но Кашкаров опять забежал вперед.
– Ты что? Драться будешь?
– Не буду, – мотнул головой Витька. – Не люблю я драться. Я почему спрашиваю? Я с тобой хочу. Возьмешь?
– Чего-о? – протянул Андрейка.
– Не возьмешь – я один уйду.
– Иди. А я не собираюсь больше.
Андрейка отступил в сторону, пошел. Кашкаров бежал следом километра два молча.
– Андрей... – Голос Витьки был умоляющим.
Савельев остановился, будто сжалился.
– Конечно, я один уйду, – тихо заговорил Кашкаров, не глядя на товарища. – Я обязательно туда, на фронт, поеду, потому что нельзя мне тут... никак невозможно больше. Только я подумал – вдвоем-то удобнее, легче. Вдвоем-то мы пробрались бы... А что не доверяешься мне – напрасно. Я не трепло, как Инютин этот горбоносый или Семка ваш. В милиции-то меня нынче осенью уж как спрашивали: куда, мол, барахло с автолавки попрятали? Я знал куда, а не проговорился.
– Куда же?
– Тебе я откроюсь, ежели ты мне откроешься. И возьмешь меня с собой. А?
– Там видно будет, – неопределенно проговорил Андрейка.
Витька поколебался.
– Ладно, я тебе верю. Там, на краю деревни, тетка такая грудастая живет, по фамилии Огородникова. Ты ее не знаешь. Макар с Ленькой Гвоздевым ночью все перетащили к ней, машину угнали и бросили где-то... У нее и сейчас, может, полный чердак всяких материалов костюмных да сапог с ботинками. Вот... Знал, а не сказал.
– Так ты просто Макара боялся.
