– Не-ет, – качнул головой в драной бараньей шапке Кашкаров. – Макар – это одно дело. А второе, главное, – они доверились мне. Хотя бы и жулики, а раз доверились по-человечески, хочешь не хочешь, а молчать обязан. Если бы как-то сразу, с самого начала, я сумел не принять ихнего доверия, тогда конечно... А я не сумел. В этом я сильно виноватый. Да попробуй не прими, не послушайся Макарку! Если бы кто знал, как он меня... – И Витька опять захлюпал носом.
Савельев хмуро молчал, серьезно собирал на лбу едва приметные морщинки.
– Значит, ты от Макара хочешь... уехать от него?
– Ну да! Ну да! – воскликнул Кашкаров, взмахнул рукой с зажатой в ней лыжной палкой. – Именно... Он ведь опять будет заставлять меня, как из тюрьмы придет...
Шантара, придавленная толстыми, заснеженными крышами, мерцала вдалеке тусклыми огоньками, небо над ней было темным, лишь в одном углу, там, где находился завод, стояло жиденькое зарево. Казалось, дунет слабый ветерок – потушит и зарево, и все робкие, тоскливые в этой темени огоньки.
– Пропаду я иначе, Андрюха, – еле слышно сказал Витька.
Савельев по голосу догадался, что губы у Витьки дрожат, и подумал, что он и в самом деле пропадет.
– А может, сказать, где барахло-то спрятано?
– Что?! – крикнул Витька испуганно. – Я слово дал...
– Кому ты его дал-то? Подумаешь...
– Все равно, – упрямо повторил Кашкаров. – Я же толкую тебе: не в том дело – кому, а в том, что дал. Как ты не поймешь?
Кашкаров все больше удивлял Андрейку. Ему нравилось, что он такое значение придает данному слову, и в то же время все маленькое Андрейкино существо возмущалось чем-то.
– Эдак ты и любому можешь довериться и слово дать, – сказал он, подумав. – На фронте всякое может случиться. К примеру, поймают тебя фашисты, ты их напугаешься, как Макара, и тоже...
Под Витькой скрипнули лыжи, он покачнулся, и Савельеву показалось, что Кашкаров сейчас размахнется и ударит лыжной палкой, а потом, рассвирепев окончательно, повалит его в снег, будет молотить молча, долго, безжалостно... Но он не ударил, он только еще раз переступил лыжинами и тихо произнес в два приема, будто задыхаясь:
– Эх... ты...
И пошел прочь, в темноту, маленький, жалкий, беспомощный.
– Витька! Вить...
Андрейка понял, что смертельно обидел товарища. Он побежал за ним, прося остановиться, но Кашкаров только прибавлял ходу. Тогда Андрейка собрал все свои силенки и, поравнявшись, схватил его за руку, остановил.
– Па-ашел ты... – Витька рванул руку.
Из-за Звенигоры выплыл осколок луны, покатился над землей, не очень высоко. Светлее от этого не стало, только синевато заблестели крыши домов в Шантаре да колючими искрами вспыхнули макушки холмов, с которых недавно катались ребятишки.
Такие же искорки, как на снегу, разве чуть покрупнее, подрагивали на Витькиных ресницах.
– Ты хороший, Вить, я знаю, – виновато проговорил Андрейка. – Ладно, Витя. Только как сейчас до фронта доберешься? Никак это невозможно. Зима... Придется лета ждать. Понимаешь?
– Не глупый...
– А поближе к весне все обтолкуем.
– Значит, берешь?
– Обтолкуем, говорю, – солидно проговорил Андрейка. – Но гляди – ни гугу...
– Немцев-то, по радио говорят, погнали уже.
– Ничего... Семка считает – война долго еще будет, – успокоил его Андрейка. – И я по карте глядел – много они нашей земли заняли. Не так-то легко их выбить теперь.
Ущербная луна все выше забиралась на небо, скользила в холодной, темной пустоте, уныло смотрела на землю.
– А Макар этот, проклятый, вовсе и не брат мне, – неожиданно проговорил Витька. – Мать всегда говорила, что брат, а он не брат. Макар с Ленькой сидели за столом, водку пили, разговаривали, а я на печке лежал и все слышал. А тебе... тебе вот он родной дядя.
– Это с какой же стороны? – Андрейка подумал, что Кашкаров шутит. – У меня всего два дядьки есть – дядя Иван, что в Михайловке, и дядя Антон, который директор завода.
– С обыкновенной, – проговорил Витька зло и мстительно. – Макар-то родной брат твоей матери.
– Хе-хе! – нервно рассмеялся Андрейка. – Ври больше! Разве я бы не знал...
– Если Макар врал Леньке, значит, и я вру.
И он, обойдя Андрейку, побежал к мерцающим деревенским огонькам. А Савельев, растерянный, остался на месте, тупо глядел, как удаляющегося Витьку съедает, точно рассасывает, темнота. Но ему казалось, что это не Витька, а сам он, Андрейка, растворяется во мгле, исчезает, превращается в черный ночной туман, в ничто.
Федор все сидел на голбчике, задумавшись. Он как-то и не заметил, когда ушел Андрейка, когда появилась Анна, очнулся от запаха парного молока.
В доме было пусто и тихо, покашливал только дед в соседней комнате. Но Федор знал, что сейчас вернутся с работы Марья Фирсовна и Семен, прибегут из школы Ганка с Димкой, дом сразу станет тесным, гулким, чужим, превратится в вокзал.
– Рано ты сегодня, – сказала Анна, разливая по крынкам молоко. – Я ужин еще не состряпала.
Федору было все равно, готов или не готов ужин. Он сидел и думал об Анфисе.
