– Чужое дитя – всегда без глазу, – несколько раз говорил Инютин. – Гляди, Михаил Лукич... Ты хоть гневайся не гневайся, а я правду говорю. Чужая кровь не зовет. А у тебя своя нянька есть, Анна-то...
Это, видимо, и решило дело. Кафтанов самолично съездил в город за Анной.
Не ускользали от внимания одноногого Инютина и отношения Анны с Иваном. Но здесь он был уверен, что Кафтанов скорее передавит горло дочери собственной рукой, чем отдаст ее за Ивана.
Непрекращающаяся дружба сына с Анфисой наконец затревожила Инютина всерьез. Дочка вдовы Настасьи Анфиса в четырнадцать лет вдруг начала округляться, под кофточкой обозначились острые груди, в глазах засветились иссиня-черные горячие огоньки. Кирюшка старше был ее на два года, он тоже маленько окреп, раздался чуть в плечах, волосы давно зачесывал назад, носом швыркать перестал. Инютин заметил, что при встречах с его сыном круглые щеки Анфиски чуть не лопаются от прихлынувшей крови, а сам Кирюшка тоже смущается, глаза его соловеют, как после стакана самогонки.
– Болван ты, болван! – гремел на него Инютин, подпрыгивая на деревяшке. – Детьми были неразумными – ладно, а теперь... Что в ней, в голодранке? Чтоб за версту у меня обегал ее!
Кирьян слушал, молчал, тер выпуклый лоб узкой ладонью. И знал Инютин – тенью ходил за Анфиской.
А примерно за неделю до приезда Анны Инютин, ковыляя поздно вечером мимо развалюхи вдовы Настасьи, услышал говорок сына за покосившимся плетнем:
– Ты, Анфиса, не гляди, что я не шибко видный снаружи-то. Внутри у меня все красивше, я знаю. Ты поймешь это, увидишь. Я... Ты всегда мне глянуться будешь, как сейчас. А я в человеческой дружбе верный.
– Стыд-то, стыд какой! – пропищала девчушка и, видимо, закрыла лицо ладонями, голос ее стал глуше. – О чем ты говоришь? Об каком замужестве мне еще думать?
– Я не сейчас тебя уговариваю. Может, через год, через два, через три... Но чтоб ты знала...
Инютин так и прикипел на месте, деревяшка его будто в землю вросла.
– Ни в жисть отец твой... ни через год, ни через десять не согласится, чтобы ты взял меня, – помолчав, проговорила Анфиса совсем по-взрослому. – И мать моя так же говорит.
– Куда он денется? Я упрямый. Никто еще не знает, какой я упрямый. А не согласится – не надо. Я тебя в Шантару увезу. Али еще куда. Работать будем, проживем.
Они помолчали там где-то, за плетнем.
– А я-то тебе глянусь? – вдруг спросил Кирьян. – Хоть маленько?
– Не знаю, – ответила Анфиса доверчиво. – То будто... а то будто и нет. – И, вздохнув, так же доверчиво продолжала: – Мне почему-то парни постарше все глянутся. Гляжу на них и робею. А дружок твой Федька Савельев – так пуще других. Только я всех сильней боюсь его. Нонешней зимой, как он с тайги за харчами приезжал, мы встретились на дороге с ним... Он усами пошевелил, а у меня аж мороз по коже. Зачем он усы, как настоящий мужик, отрастил? Ты скажи, страхолюдют они его.
– Сама и скажи, – буркнул Кирьян недовольно.
– Ой! Стоит там кто-то... – глухо воскликнула Анфиса.
Это Инютин пошевелился, шваркнул по земле подошвой единственного сапога. За плетнем прошуршали шаги Анфисы и Кирьяна, быстро удаляясь. Инютин постоял еще, ухмыляясь недобро в темноту, и заковылял дальше. Он знал теперь, как избавить сына от Анфисы.
Полыхавшая где-то война почти не коснулась Михайловки, если не считать, что в разное время на фронт взяли бывшего старосту Панкрата Назарова, худосочного и вертлявого Евсейку Галаншина, чернобородого мужика Петрована Головлева да еще с полдюжины молодых парней. Отголосили по новобранцам родственники, отвезли их на подводах в Шантару, вернулись молчаливые, будто с кладбища, и жизнь потекла, как и раньше, уныло и тягостно.
И впрямь будто не в Шантару, а в могилу отвезли мужиков и парней – прошел год, другой, начался третий, а от взятых на войну ни слуху ни духу. За все время только Панкрат Назаров написал домой два письма, но об односельчанах он не упоминал.
Было еще три-четыре письма от сына Арины Кружилиной. Но о чем писал бывший кафтановский приказчик, никто не знал. Арина, сама неграмотная, письма эти читать в Михайловке никому не дозволяла, ходила для этой цели в Шантару, к молоденькой дочке шантарского учителя Куличенко. Возвращалась она оттуда всегда просветленная, но строгая, еще более молчаливая и на все вопросы отвечала одинаково:
– Ничего. Живой-здоровый.
