Вечером он, шагая к дому старосты, услышал вдруг:
– Федор Савельев, никак?!
Сбоку за невысокой жердяной изгородью стоял Поликарп Кружилин. Федор знал от матери, что Поликарп на днях объявился с войны, но в первые секунды не узнал его. Буйные черные волосы были сострижены, глаза запали, скулы сильно выпирали. Ростом он был не очень высок, но сейчас, высохший, похудевший, в блекло-зеленой солдатской рубахе, казался длинным, чужим, незнакомым.
Поликарп глядел на Федора безотрывно. И Федор вспомнил почему-то давние слова Кафтанова: «Поликашка Кружилин – тот крепкий на банный жар... Жалко и прогонять было отсюда, да в глазах его резь какая-то появляться начала. Так ничего-ничего, да иной раз как глянет – будто надвое перережет, сволочуга...» Вспомнил ясно и отчетливо, точно сказаны они были вчера только. И вдруг показалось Федору, будто он тоже чувствует эту резь. И еще почудилось, что Поликарп напоминает кого-то этим своим пристальным, глубоко проникающим взглядом. Подумал и догадался – старшего брата Антона напоминает.
– Заходи, Федор. – Поликарп распахнул воротца.
Федор прошел в глубь усадьбы. Под старой березой стоял стол. На столе зеленым боком поблескивал самовар, большеглазая девушка с длинной косой убирала чайную посуду.
– Это Федька Савельев, Тося, – сказал Поликарп девушке. – Тоже на Кафтанова всю жизнь спину гнет. Кто сейчас у него в «смотрителях»-то на заимке?
– Не знаю. Я с тайги только вчера приехал.
Девушка улыбнулась Федору, унесла самовар.
– Ну, и как вы там, в тайге?
– Ничего, робим.
– Мужички-то что?
– А что?
– О чем думают-размышляют?
– Откуда я знаю, об чем? Харчи ежели плохие, матерятся почем зря. Кафтанова костерят. Да какие мужики? Старичье да бабы.
– Об войне что думают?
– Да что? Ничего. У кого взяли на войну мужиков, ревели часто сперва. Потом, давно уже, перестали. Сейчас молятся только.
– И все?
– А что еще?
Поликарп помолчал, задумчиво глядя в сторону. И все колотил пальцами по столешнице.
– Да-а, Федьша... Вот и я гляжу – идет тут жизнь, как стоячее болото. Хорошо-о тут Кафтанову.
– Ему везде неплохо. С деньгами-то.
– Да? – Поликарп быстро кинул глаза на Федора. – Это как сказать...
Федор хотел спросить, почему это Кафтанову плохо было бы в другом месте, но не осмелился.
– Про Антона, брательника старшего, ничего не слыхать? – спросил Поликарп.
– Нет.
Солнце спустилось за Звенигору, оно словно провалилось куда-то сквозь землю у самого подножия, потому что его лучи били теперь из-за скал отвесно вверх. Потянул ветерок, ощутимо повеяло прохладой, старая береза зашумела жесткой, пыльной листвой.
– Работать опять у Кафтанова будешь? – спросил Федор.
– Теперь он разве возьмет меня? – усмехнулся Поликарп. И, помолчав, прибавил: – Да я не тужу, без работы не останусь.
– А как все ж таки там, на войне?
– Интересуешься?
– Поговаривают, и меня могут вскорости взять.
– Тебя? – Поликарп сощурил глаза, помолчал. – Вряд ли тебя возьмут теперь. Не успеют.
– Это как так? К концу идет, что ли?
– К концу. По всему видать, – кивнул Поликарп.
Уходил Федор от Кружилина съежившись, чувствуя на своих лопатках острый его взгляд. Шел и думал, что «резь» в глазах Поликарпа действительно есть, что все время, пока он сидел за столом, Кружилин обдирал его взглядом будто хотел разглядеть насквозь.
...Потом Федор, вместо того чтобы идти к старосте, долго, до самых сумерек, сидел в жиденьком перелеске под старой, чахлой сосной, глядел, как чернеют, остывая, каменные утесы Звенигоры.
Гулял не сильный ветер где-то поверху, качал потихоньку старую, высохшую почти сосну, ее верхушка шумела не очень громко, но тоскливо, будто жалуясь на ночь, на темноту, на свою старость и одиночество. Над сосной кружили почему-то вороны.
От мысли, что надо идти к Инютину, что он увидит сейчас опять его лисью бороду, круглые водянистые глаза, волосатый, тоже круглый, как подковка, рот, Федора мутило. Но все-таки поднялся наконец, пошел. Ветер расшвыривал, растаскивал над головой невидимые тучи – вверху замелькали широкие звездные прогалины, как лужайки с желтыми цветами.
Огней в деревне не было – как началась война, туго стало с керосином. Только в лавчонке вот да еще в доме Кафтанова светилось одно окошко на втором этаже. «Чье же это? Не Аннино ли?» – подумал Федор, чтобы не думать об одноногом Инютине.
И пошел на этот огонек, хотя идти ему надо было совсем в другую сторону.
