– Отца я твоего, Макар, помню, – произнес Зубов как-то неожиданно. – Борода у него была такая рыжая. И брата твоего Зиновия припоминаю. Одноглазый ведь он был?
– Зачем? С двумя глазами. На одном бельмо только, – вроде обиделся даже Макар.
– И денщика отца твоего, Ивана этого, никогда не забывал. Как-никак жизнь спас он мне. – И круто повернулся к Макару: – Там, в лагере, ты все хотел приколоть его, а?
– И пришью, ежели удобный момент выйдет. За отца не прощу ему. Тут он сейчас живет, говорят, в Михайловке.
– Черкес какой! – усмехнулся Зубов. – Я на Кавказе одно время жил, там кровная месть – обычное дело.
– Ты ведь тоже... тоже ищешь, кто отца твоего...
– Тоже, да! – Зубов побагровел, задохнулся от непонятного гнева. Отвернулся и сказал тише: – Уж болотный тоже на змею похожий. И зубы есть, лишь... яду нету.
Там, в лагере, когда в зоне неожиданно появился Иван Савельев, Кафтанов даже побледнел от радости. Но Зубов запретил тронуть его хотя бы пальцем. Ослушаться Макар не смел, осталось ему лишь одно удовольствие – смертельно припугнуть Савельева расправой. И он не отказал себе в этом удовольствии, со страху Иван залез в карцер. Дурак, будто помог бы ему карцер, если бы не Зубов. Не знает до сих пор Иван Савельев, кому он жизнью обязан...
– Ивана, сказано было тебе, не трогать, – сказал тихонько Зубов. – Никогда не трогать!
– Так... – Кафтанов, глотая водку, застучал зубами о стакан. – Тебя беспокойство за него, что ли, пригнало сюда?
– Беспокойство, – кивнул согласно Зубов. – И любопытство. Охота мне на Кружилина сейчас глянуть, на командира партизанского отряда, с которым отец мой воевал. На некоего Якова Алейникова, энкаведешника этого, благодаря которому партизаны накрыли отца на Огневской заимке. И на брата Ивана Савельева – на Федора. Ведь это он... он отца зарубил.
– Федор?! – Макар, выпучив глаза, смотрел на Зубова. – Откуда ж ты... Как все узнал?
– А что узнавать? На моих глазах Федор... сперва выстрелил в отца, потом шашкой добил... Я малец был, а все помню. Навечно это в память врезалось.
– Во-он ка-ак!
Гвоздев прислушивался к их разговору, пытаясь понять, что к чему, и делал вид, что понимает, хотя не понимал ничего.
– Ну и что ж ты теперь, как увидишь их? – спросил Кафтанов. – И как понять – зубы есть, а яду нету?
– Да, что теперь? И как понять? – повторил сын бывшего белогвардейского полковника и замолчал.
«Темнит что-то, – думал меж тем Кафтанов. – Черт его знает, что с ним происходит, что он может выкинуть... Не-ет, рвать, немедля концы отдавать...»
В комнате установилась тишина, и в этой тишине отчетливо звучал голос радиодиктора. Говорила теперь женщина, звенящим голосом она рассказывала о зверствах фашистов в оккупированном Киеве, называла число расстрелянных и повешенных мирных жителей.
– А в Киеве я тоже сидел, – сказал вдруг Зубов. – Хорошая тюрьма там, в Киеве.
– Тюрьмы – они все хорошие. Крепкие, – подал голос Гвоздев.
Заскрипел замок во входной двери, послышались шаги в сенях, и в комнату вошла Огородникова, втащила за руку Наташу.
– Да не бойся, не съедят, – сказала Огородникова. – Они добрые.
– Ух ты! – воскликнул Гвоздев. Радужные глаза его вспыхнули. – Это замена так замена! Конфетку хочешь? – И он поднялся.
– Сидеть! – придавил его Зубов тяжелой рукой к стулу, оглядел девушку. Наташа была все в том же стареньком пальтишке, но в новых валенках и в новых теплых чулках. Глаза ее испуганно перескакивали с одного на другого. Встретившись со взглядом Зубова, она вздрогнула.
– Ты вот что скажи мне, Гвоздев... – медленно проговорил Зубов, не спуская глаз с девушки. –Вот что скажи: ты русский?
– Ага, – кивнул Гвоздев, опять хотел встать. Но Зубов снова придавил его к месту. И тот закричал сердито: – Ну, русский, русский! Всю анкету рассказать? Двадцать третьего года рождения, судим один раз, из мест заключения бежал...
При этих словах Наташа попятилась к двери.
– Да стой ты! – зло сказала Огородникова, повернулась к Гвоздеву: – А ты чего мелешь, пугаешь девку? Шутник он, ты не бойся.
Зубов встал, выключил радио, сел на прежнее место.
– В Курске я тоже видел, как вешают людей.
– Ну так что? – шевельнулся Гвоздев. – Они много городов взяли и везде вешают. И еще возьмут. Нам-то что?
– Это кому как, – спокойно проговорил Зубов. – Я спасибо им говорю, у меня сроку ровно полсотни было. После нашего последнего побега мне еще восьмерку прибавили, – пояснил он Кафтанову. – Да, ровно полсотни, полвека ровненько. Умер бы в тюрьме. А вот ты, Гвоздев, – непонятно. – И вдруг саданул изо всей силы кулаком по столу. – Непонятно!
– Ты что? Что? – подскочил Гвоздев, как на пружинах. – Окосел ты, Зуб? Ложись-ка, а? Ложись?
– Да-да, я пьян. Спать пойду, – так же неожиданно, как вскипел, обмяк Зубов, тяжело поднялся, подошел к Мироновой. – А ты кто?
Наташа стояла у стены, опустив руки. В лице ее не было ни кровинки, она была как неживая. Казалось, толкни ее – она упадет.
– Никто, – прошептала она.
– Папа с мамой у тебя кто были?
– Никто... Не знаю.
