И вот он с изумлением смотрит на Макара, на Гвоздева Леньку (он узнал их сразу, едва вошел), на Маньку Огородникову («Когда же это и как связалась она с ними?»), на худого незнакомого человека со шрамом, на молоденькую девчонку в старом легком пальтишке, на лице которой заметил вначале только одни насмерть перепуганные глаза. «Сопли еще не высохли, а уж с блатяками ходит», – неприязненно подумал он о ней. Заметил теперь ее резко очерченные губы, разметистые брови. «А ведь красивая, – мелькнуло у него. – И – пропащая. Пропадет по тюрьмам». И шевельнулось в нем какое-то вроде бы и неприятное, но щемяще любопытное чувство к судьбе этой девчонки.
– Да-а, а тут эта вот девица, Наташка эта Миронова... – продолжал Елизаров. («Ты гляди, имя какое хорошее», – отметил Семен.) – Акулина-бобылиха, гляжу, аккуратные такие женские пимы на базаре торгует. «Зачем, спрашиваю, они тебе, старая?» – «А бог дочушку послал. А деньги Маньша Огородникова дала...» – «Какую такую дочушку?» Н-да... Ну, слово за слово, узнал я, как ты ее полузамерзлую нашла да к Акулине отвела, – повернулся Елизаров к Огородниковой. – И простым вопросом задумался: а почему не к себе домой? Ведь одна живешь? Вон оно! Что трудно, то и просто оказывается! Стал приглядывать за твоим домом... Ничего такого. Решили сегодня проверить просто. А на ловца и зверь, как говорится. Не успели на крылечко ступить, а ты, Макарушка, вот он...
Елизаров говорил, захлебываясь от радости, и все понимали, о чем он рассказывает, только Семен не понимал и с еще большим любопытством разглядывал Миронову.
– Да ты Шерлок Холмс прямо, – усмехнулся Зубов.
– Какой тебе холм еще? – сразу умолк Елизаров, красноречие его словно обрезало. – Разговорчики!
Обыск кончился, он ничего не дал почти, только в мужских пиджаках нашли полторы тысячи рублей денег.
– Ладно, – махнул рукой Елизаров. – Припрятали, значит, добычу в другом месте али загнали уже товарец. Признáются. Поехали. Мужикам руки связать для порядка. И предупреждаю – мирно чтоб у меня! А то Елизаров вас успокоит. Вставать по одному, руки назад. Ты, про холмы который говорил, первый вставай. Подставляй руки.
– Осторожный ты, гляжу, – усмехнулся Зубов.
– Ну, айда, пошли, – распорядился Елизаров, когда всем связали руки.
– Я не пойду! Не хочу! – воскликнула Миронова. – Я не виновата, я не знаю никого из них... Я только что пришла сюда, меня вот она... вот она привела. «Пойдем, посидим, говорит, с моими друзьями...»
– Знаем, все знаем, – скривил губы Елизаров. – И – отпустим. Подписочку я тебе устрою, и отпустим. Ну, что еще?! – заорал он на Зубова, который, направившись было к двери, остановился возле Мироновой.
– Вот что, девочка, я хотел сказать тебе, – проговорил он, не обращая внимания на грозный окрик. – Запомни: человек никогда не должен становиться на колени. Если он стал на колени – он уже не человек. Понимаешь?
– Не понимаю, – мотнула та головой.
– Ну, потом поймешь. Ты только запомни. И – прощай. Вряд ли больше мы увидимся когда...
Семен Савельев неизвестно зачем шел за арестованными до самой милиции, шел и думал об этой девчонке по имени Наташа. Кто она такая, действительно, что ли, не виновата, откуда взялась?
Выходя из комнаты, Макар приостановился возле него, проговорил тихо и зловеще:
– Прощевай, племянничек-пролетарий, сеструхе моей Анне кланяйся. Скажи – не забывает ее брат родной...
И, повернувшись к высокому человеку со шрамом, сказал:
– Федора-то уж не удастся тебе, видно, поглядеть, на сына его посмотри хоть...
Человек со шрамом действительно поглядел на Семена из-под прихмуренных бровей любопытно-тяжелым взглядом.
«Зачем ему мой отец? – недоумевал Семен. – И кто он такой? Рожа самая бандитская...»
Наступившая в последние дни оттепель кончилась, кажется, снег деревенел, сухо и пронзительно поскрипывал под ногами. Над головой беззвучно кружились белые звезды, лыжную куртку и теплый свитер пронизывал холодок.
Наташа шла где-то в середине толпы, спрятав ладони в обтрепанные рукава пальтишка. Временами в жидковатом лунном сумраке Семену была видна ее опущенная голова в клетчатом платке, завязанном по-старушечьи, острые плечи. Она глядела всю дорогу себе под ноги, точно боялась споткнуться. «А вот сейчас оглянется», – подумал вдруг Семен, когда подошел к длинному, как барак, зданию милиции. И точно, прежде чем скрыться за обитой клеенкой дверью, Наташа приостановилась на низеньком, в две ступеньки, крыльце, обернулась. В лунном свете блеснули полоски ее глаз. Взгляд был безысходно-тоскливый, обиженный, умоляющий о чем-то.
...Через несколько минут Семен стучался в дощатую, косо висевшую дверь мазаной халупки Акулины-бобылихи.
– Счас, счас, дочушка, – хрипя и кашляя, говорила за дверью старуха, гремела деревянным засовом. – Я и то жду, не сплю, беспокоюся... Каки таки гости-то у Маньши были?
Разобрав наконец, что перед ней не Миронова, старуха умолкла, но не испугалась, просто удивилась:
– Эвон... Кто таков, что надоть?
