Семен назвал себя, старуха пробормотала: «A-а, Федора, что ль, Савельева старшак?» И пошла в глубь сенок. Выслушав сообщение Семена о том, что произошло у Огородниковой, старуха, пожевав иссохшим ртом, сказала без всякого удивления в голосе, покачав только головой:
– Ахтиньки... Вон что, вон что... Я и думала с сумлением: что за ночные гости у Маньши? Хотя кумекаю тут же: что ж такое оно – дело молодое, вечерка собралася. А оно – ахтиньки... Как же теперь?
– Кто она такая, Наталья эта? – спросил напрямик Семен.
– Сирота, с эвакуированных. Маньша-то мне ее и привела: в сугробе, грит, находку нашла, ты, грит, отходи ее, Акулина, отогрей, а то мне неколи, на работу седни в ночную смену, а там узнаем, что за человек. А мне что, мне – радость, одна я да сверчки за печкой. Ране у меня постояльцы жили, семья целая, а недавно съехали, квартиру им дали от заводу. Я все думаю – схожу в волостной райисполком-то, попрошу других постояльцев. А тут Манька и привела ее, сердешную. Два дня молчала она и все плакала, потом ругать нас с Маньшей начала – зачем, дескать, помереть в снегу не дали.
– А отчего... помирать она захотела?
Старуха рассказала Семену о Наташе все, что знала о ней с ее слов. Семен ушел от Акулины-бобылихи, сопровождаемый бесстрастными причитаниями: «Ахтиньки, да что же, да как же...»
Ни отец, ни мать о присутствии Макара Кафтанова в Шантаре, кажется, не знали, и Семен ничего не стал о нем говорить. Отношения между родителями сейчас были натянуты до предела, они жили как чужие, за неделю перемолвятся словом-другим – и все. Да Семен и знал реакцию обоих, сообщи он им о Макаре: мать побледнела бы, высохла лицом, напряглась, как струна, а отец сложил бы заросшие крепким волосом губы в скобку, произнес бы что-то вроде этого: «И когда ему, бандюге, хребет переломят?» И эти слова, знал Семен, ножом резанули бы по той самой натянутой струне в матери, от боли она закричала бы страшно, но не голосом, а глазами, беззвучно и страшно. И Семен промолчал. Поужинав, он лег в постель, взял книжку, пробовал читать, но не читалось, все виделась наяву почти эта девчонка с большими, черными, беспомощно-испуганными глазами, в ушах стоял ее умоляющий крик: «Я не пойду! Я не виновата!» Если действительно не виновата, думал он, если действительно все так, как рассказывала Акулина-бобылиха, то что же с этой девчонкой будет? И вообще, что это такое получается, как это не берут нигде на работу? Мало ли что отец, он, может, и действительно... А товарищ Сталин сказал: дети за отцов не отвечают. И вообще... пропадать, что ли, человеку?
Семен не спал еще долго, все ворочался, все думал. И только к утру он понял, что надо сделать. И то, что надлежало сделать, было так просто и естественно, что Семен удивился: как это сразу не пришло в голову?! Он обругал себя ослом, ткнулся лицом в подушку и тотчас заснул.
Синее зимнее утро тяжело и медленно занималось над Шантарой, когда Наташа Миронова вышла из-за обитой клеенкой двери, глотнула холодного воздуха, торопливо пошла прочь от милиции. Потом села где-то на промерзлую скамейку под закуржавевшим деревом и невесело задумалась.
Слова того бандита со шрамом, которого называли Зубом: «Запомни: человек никогда не должен становиться на колени. Если он стал на колени – он уже не человек», – сперва показались ей никчемными, глупыми, неизвестно для чего сказанными, а потом начали врезаться в мозг все больнее и крепче. И вот она уже думала только об этих словах. Нет, в них был какой-то смысл, какая-то сила, которую она пока не могла понять. Она плохо соображала, что спрашивал у нее милицейский начальник с двумя кубиками в петлицах, не помнила, что отвечала.
Размышляя обо всем этом, Наташа не заметила, как подошел Елизаров. Она вскочила, но не отбежала, а, сузив глаза, презрительно глядела на него.
– Надрыгалась? – спросил он. – Пойдем теперь домой.
– А подписка? Я расписалась, что в двадцать четыре часа покину вашу Шантару.
– Это я поучил тебя маленько, чтоб не рыпалась. Ничего... Я устроил тебе подписку, я и ликвидирую ее, коли ты обратно к нам... Это пустяк, сделаем. А насчет этого... я винюсь, пьяный был. Ничего такого больше... без всяких там, а по-честному. Зарплату тебе положим. А так ну куда ты, подумай? Зима лютая, замерзнешь.
– А может, не бандит этот, может, ты прав? – промолвила Наташа задумчиво. – Может, упасть на колени да перестоять пока? Перестоять, а потом подняться?
– Именно! – сказал обрадованно Елизаров. – По смыслу жизни, как говорится. А у меня тебе самое спокойное место. Еще потом благодарить будешь.
– Ах ты подлец... Подле-ец!
– Ну, лады! Значит, оно так: к завтрашнему утру не уберешься из Шантары – пеняй на себя, – по-гусиному прошипел он и отошел.
