– Почему? – спросила она, пристально глядя на него. – Почему надо? Объясни.
– Ты о чем спрашиваешь? Ну, фашистов мне хочется бить своими руками, гнать их с нашей земли. Разве не понятно?
– Понятно. Но это... очень простое объяснение. А есть еще какое-то... самое главное.
Он помедлил, собрал на лбу морщинки, будто недовольный.
– Есть, наверное. Но мне его не высказать, не знаю.
Вот так же он говорил ей не раз, что не знает, зачем бросился тогда к трансформатору, вспомнила Наташа. И вдруг – случилось это именно вдруг – словно какой-то яркий луч прорезал ее сознание, что-то осветил там, и ей стал предельно ясен наконец-то ответ на вопрос – что такое живущие в самом человеке истинные начала жизни, о которых говорил тогда Субботин над могилой директора завода, стал ясен ответ, который она долго и мучительно искала. Да это же, думала Наташа, та сила, которая заставила тогда Семена и директора завода броситься в огонь за Нечаевым, потом обоих – к трансформатору, которая зовет Семена на фронт... Ну да, ну да, это и есть та великая и таинственная сила, вечно и неодолимо живущая в человеке, которая в трудные, самые критические минуты заставляет человека поворачиваться к жизни самой сильной, самой благородной, самой справедливой своей стороной.
Все это промелькнуло в ее мозгу в одно мгновение, и она тихо и уверенно сказала:
– Нет, ты знаешь.
Он рассмеялся, толкнул ее на песок, и они вместе скатились в воду.
Потом опять лежали под горячими лучами. Семен глядел на середину реки. Там, на перекате, звенели, сшибаясь, сильные водяные струи, под солнцем они сверкали, ослепляя, и неслись куда-то, а здесь, у берега, вода была спокойной, небольшие синевато-прозрачные волны, негромко шурша, лизали мокрый песок.
– Что я знаю, Наташка? Ничего я не знаю, – сказал он задумчиво. – Одно мне ясно – я должен быть там.
Он умолк, глаза его сухо блестели, будто он видел перед собой что-то неизвестное, которое и пугало и вызывало любопытство.
На мокрую полосу песка у самой воды, плотно приглаженную волнами, сел куличок и стал неторопливо расхаживать на длинных ногах. В небе неподвижно стояли мелкие комья облаков, но тени от них все же скользили по земле, и, когда кромка такой тени близко подползла к куличку, он побежал от нее, но тень догоняла, и, будто не желая, чтобы она накрыла его, он подпрыгнул и улетел на светлое, солнечное место. Семен улыбнулся еле приметно.
– Ты подумай сама вот о чем, – сказал он негромко. – Дед мой, Михаил Лукич Кафтанов, кто был? Люди помнят... Может, кто и забыл бы, да сын его, Макар, живой еще... И отец мой, сама видишь, какой. Подумай – и поймешь, почему я должен идти. Мама поняла, она заплакала, но сказала: «Иди, надо, сынок...»
– И не потому, – мотнула мокрой головой Наташа. Но, подумав, поправилась: – Не только потому.
Семен глядел теперь на крутые зеленые склоны Звенигоры, на сверкающие гранитные утесы, о которые, набегая, колотились пятна теней от облаков и, будто разбиваясь, отскакивали, смятыми лохмотьями соскальзывали вниз.
– Ну да, не только... – бездумно повторил Семен, пересыпая в ладонях песок. Потом лег на спину. Солнце стояло за белой, не очень плотной тучкой, просвечивало ее насквозь. Середина тучки была голубовато-розовой, края облиты, оплавлены шафранно-красным огнем, и во все стороны из-за облачка хлестали струи жидкого янтаря. – Потому еще, что облачко это полыхает в синем небе? Что дядя Антон так... погиб, что тебя встретил и полюбил? Да, поэтому? Это – красивое объяснение...
Слова его звучали все резче. Он приподнялся и поглядел на нее, нахмурив выцветшие брови.
– Ты как-то... странно говоришь, – вымолвила она, пытаясь понять его. – Зачем сердишься?
– Извини, – сказал он виновато. – Только не спрашивай того, что мне не объяснить. Что и без того понятно.
– Я не буду. Теперь не буду, – промолвила она, думая о своем.
Так она и не сказала ему в тот день о зародившейся в ней новой жизни. Не сказала и в следующие, боясь причинить Семену какую-то боль и лишнее волнение, потому что он и без того находится в напряженно-лихорадочном состоянии. День отправки стал известен – 14 июня. Семен то бегал на завод, хотя уже уволился с работы, то домой, к матери, то зачем-то в военкомат, но больше находился с Наташей, смотрел на нее то ласково, то задумчиво, то с тоской. А ночами, до самого утра, они бродили по окрестностям Шантары, по холмам, по зарослям Громотушкиных кустов, по берегу лунной Громотухи.
– Вот все как получилось у нас... Я знал, что все это быстро наступит, такой день, и не хотел... Я хотел, чтобы ты была свободна. Ведь все... все может со мной на фронте... Но я люблю тебя, – сбивчиво говорил он ей в эти последние, короткие июньские ночи.
– Ты не хотел... А кто бы дал тогда мне все это... все, что было у нас? И ничего не случится... Ничего не может... – шептала она сухими, исцелованными губами. Тело ее, измятое его руками, болело, но все хотелось, чтобы он обнимал, обнимал ее.
– Теперь ты одна будешь, – говорил он и вроде чего-то ждал.
