Эшелон действительно стоял на месте, у каждой теплушки, у квадратных черных дверей, похожих на глубокие, бездонные ямы, непробиваемой стеной толпились люди. Наташе все казалось, что они не отыщут в этой суматохе и толчее Семена, она не успеет попрощаться с ним, а ей надо столько сказать ему!
– Где он? Где он? – выкрикивала она, не выпуская руки Анны Михайловны.
– Там, там они, в конце эшелона, – послышался голос вывернувшегося из толпы Димки. – И Семен, и дядя Иван...
И Наташа увидела сперва Ивана Савельева, который стоял боком у черного проема дверей и гладил по плечам низкорослую худенькую женщину, рядом с ним – уже знакомого старика Панкрата Назарова, а потом Семена. Семен протянул навстречу руки, сделал несколько шагов, и обе женщины, Наташа и Анна Михайловна, повисли на нем, и обе враз заплакали.
– Будет, не надо, перестаньте, – говорил Семен, обнимая мать и жену.
– Сема... сынок, сыночек! – выкрикивала Анна Михайловна все громче и громче, а Наташа твердила одно и то же:
– Я буду ждать, Сема... Я буду ждать тебя.
Она не замечала, что говорит словами звучавшей в ушах песни.
Подошел отец, остановился в двух шагах, опустив тяжелые руки. Семен чуть отстранил мать и жену, повернулся к нему.
– Не думал, что ты придешь, – сказал он.
– Я знаю, – ответил тот. Сросшиеся брови его изломались и застыли. – Потому и не хотел.
– Зачем же пришел? Я бы не обиделся.
– Не знаю. Может, зависть пригнала.
– Что?!
Все стояли и слушали этот разговор, непонятный для посторонних да и для Наташи. Иван тихонько отстранил прильнувшую к нему Агату, подошел поближе.
– Погоди, погоди, – сказал он, смотря в изломанные брови брата. – Какая зависть? Что на войну не берут?
– Нет, – усмехнулся Федор, будто проглотил тяжелый камень. – Это бы и я мог, коли захотел. В крайнем случае – как Инютин Кирьян... Вообще... Но вам этого не понять...
– Действительно! – с изумлением промолвил Иван.
Жена потянула его в сторону, он отошел оглядываясь.
– И не к чему, – уронил Федор. – А ты, Семен, прощай...
И повернулся, пошел сгорбившись.
Все глядели ему вслед как-то растерянно, будто он взял и унес что-то, а что – никто сообразить не мог.
– По вагона-ам! – где-то далеко раздался в душном и пыльном воздухе протяжный крик. Резко и требовательно завыла медноголосая труба, люди зашевелились, но в вагоны никто лезть не торопился. Семена окружили мать, ребятишки, Марья Фирсовна, все с плачем обнимали его и что-то говорили. А Наташа оказалась в стороне, про нее будто забыли. «И не успею... ничего не успею ему сказать», – металось у нее в голове, как пламя.
– А ты гляди, Андрейка, чтоб без баловства теперь, – быстро говорил Семен младшему братишке, держа его за голову. – Мать-то берегите... Понял?
– Понял, – кося глазами в сторону, ответил Андрейка. – Только ты напиши мне, братка, с войны сразу.
– Прощай, Анна, – услышала Наташа и увидела, что Иван обнимает мать Семена. А сам Семен оказался наконец возле нее, дернул за руку, потащил в сторону.
– Ну вот, Наташа, ну вот... – говорил он. – Прощай.
– Сема, Сема... Я буду ждать...
После этих слов она хотела сказать все другие, которые собиралась, но эти слова вдруг улетучились, она не могла их найти и повторяла бесконечно:
– Буду ждать, буду ждать...
Высказать все ей мешали визг и плач женщин, вой беспрерывно трубившей трубы, крики бегавших вдоль эшелона военных. И появившаяся откуда-то Вера Инютина.
– Счастливо, Семен! Все же я люблю тебя! – крикнула она, с ходу обняла его и поцеловала.
– Хоть сейчас не притворяйся, – сказал Семен, отстраняя ее.
– Правда... Как хочешь думай... – И на глазах ее сверкнули слезы.
– А Алейников? А Юрий теперь?
– Какой там Юрий...
И она исчезла стремительно, как и появилась. Наташе показалось – исчезла потому, что сквозь толпу протиснулся Юрий.
– Фу! Чуть не опоздал! Едва с работы отпросился, – говорил он, запыхавшись. – Значит, фашиста бить? Завидую...
– Тут завидовал уже один.
– Что? Кто? – не понял Юрий. – Ну, как в песне поется: «Если смерти, то мгновенной, если раны – небольшой». А лучше – ни того, ни другого. Мама тебе счастливого возвращения желает.
– Я попрощался с ней вчера. А с Веркой у тебя что?
– Ничего... Любопытная девица, но железная. Отшила.
– Давно?
– Да зимой еще. После... пожара на заводе.
– Правильно. Теперь ты не директорский сынок.
– Что ж с того?.. Погоди, о чем ты?
– Потом, потом, после войны объясню. Дай с женой попрощаться.
Семен опять взял Наташу за руки. Но едва взял, заревел паровоз, вагоны загромыхали, дергаясь один за другим.
– Савельев, в вагон! – крикнул военный в смятой гимнастерке, пробегая мимо.
Опять Семена окружили мать, Марья Фирсовна, Андрейка, Димка, Ганка. Но он на них уже не обращал внимания, он пятился, прижимая к себе Наташу, почти оторвав ее от земли, нес куда-то, точно хотел закинуть в вагон, увезти с собой.
– Прощай, прощай, родная... Жди... – Он дрожащей рукой гладил ее теплые растрепанные волосы. – Мне все кажется, что я тебя обидел чем-то недавно, когда мы лежали на песке, на острове. Ты извини меня... Прощай.
