«Нет, нас двое!» – готова была она крикнуть, но сдерживалась, ей хотелось сказать ему об этом лишь на прощанье, в самую последнюю минуту, чтобы он уехал только с этой мыслью.
Ночь на 14 июня отправляющихся на фронт добровольцев продержали почему-то в военкомате, то строили во дворе, то уводили куда-то. Наташа с Анной Михайловной так всю ночь и простояли у военкоматской ограды, на рассвете ушли домой. Наташа легла на свою прежнюю кровать, рядом с Ганкой, а на восходе солнца прибежал Андрейка и затеребил ее:
– Повели их на станцию. Строем! А впереди – фронтовой майор! Семка сказал, чтобы мы все на станцию шли. Он сказал, чтобы скорее...
И вот она идет, отупело глядя себе под ноги. Назойливо звучит песня о российских ветрах, рядом глухо всхлипывает Анна Михайловна. Чуть сзади идут молчаливо Марья Фирсовна, Димка, Андрейка, Ганка и отец Семена. Наташа думала, он не пойдет провожать сына, потому что на слова Андрейки прикрикнул: «Слыхали, замолчь!» Но, оказывается, пошел. Он шагал сгорбившись, не глядя по сторонам, шаркая ногами...
Над станцией висела не то рыхлая серая туча, не то расплывшийся паровозный дым. Чем ближе к станции, тем теснее становилась дорога – шли люди, ехали подводы. А у крайнего железнодорожного пути словно базар собрался – пестрые платки, кофточки, белые рубахи, выгоревшие пиджаки. От толпы людей, кипевшей вдоль длинного состава из двухосных теплушек, шел густой, невнятный разноголосый гул, потом стали различаться отдельные голоса, женский плач, смех, звуки гармошки – охрипшие, отчаянно-торопливые.
– Скорее, не успеем! – прокричала Наташа и побежала было, но Анна Михайловна, задыхаясь, встала.
– Ничего, ничего, я сейчас... – И опять пошла, теперь быстрее.
Метров за сто до железнодорожного полотна шоссе сворачивало влево, к станционным складам и поселку, на завороте стоял Елизаров в форме, зачем-то командовал:
– Вправо, вправо проходите! Не видите, где эшелон стоит?
– А к магазину нам... – упрашивал кто-то милиционера.
– Закрытый на сегодня! Давно опустошили до голых прилавков!
Гармошка взвизгнула где-то совсем рядом с Наташей, пьяный голос заорал, перекрывая надрывные звуки инструмента:
Наташа увидела троих стриженых парней – одного с гармошкой, двух с вещевыми мешками.
– М-милиция! – пьяно закричал один из них, бросился обнимать Елизарова. – Милый ты мой! Прощай!
– Венька на фронт идет, понял? – объяснял другой, дергая Елизарова за плечо.
А третий все горланил, разрывая худенькие бледно-розовые мехи гармошки:
– Отставить! Отставить! – кричал Елизаров, вырываясь. С головы его упала фуражка. – Вы что, что захотели?
– А что? – спросил один из парней. – Не-ет, ты всем скажи, что сам Венька на фронт поехал!
– Скажу, скажу... – зло говорил красный, распаренный Елизаров. Поднял с земли фуражку, отряхнул. – Проходите на погрузку!
Гармонист резко оборвал свою песню, закричал, оборачиваясь к товарищам:
– Тихо! – И шагнул к Елизарову. – Промежду прочим... На погрузку скот гоняют. А мы – люди. Мы – на посадку. Понятно? Рыло! – И он нахлобучил Елизарову фуражку на самые глаза.
– Хулиганы! – закипятился тот, замахал руками. – Елизаров тебя запомнит... если вернешься!
Парень, не обращая внимания на его крики, пошел к эшелону.
– Вояки! – зло крикнул Елизаров. – С такими одолеешь, пожалуй, Гитлера!
– Твоя правда, Аникей, – раздался рядом глухой голос. Это говорил старик, будто наскоро вытесанный из коряжины – сутулый, с острыми плечами, кривыми, узловатыми руками, длинной бронзовой шеей. – Я вот помню, двадцать годов назад тоже чехов да колчаков никак одолеть не могли...
– A-а, Панкрат Григорьевич Назаров! – вскинул длинные ресницы милиционер. – Провожаешь кого али так, из любопытства приехал взглянуть?
– Так до сё и живем под их ярмом, – сказал старик, не отвечая на вопрос.
– Хе-хе, шутить изволишь?
– Какие шутки? Вояки-то тогда, в те времена, такие же были никудышные. Даже еще хуже. И проворонили всю революцию.
– Вон как! Все Елизарова за глупого считаешь?
Это Елизаров проговорил уже вслед старику с узловатыми руками и, увидев Наташу, зыркнул испуганно по сторонам, шагнув вбок, давая ей дорогу. Миновав его, она услышала:
– А, Федор? Здравствуй. Сына, значит, и брата одновременно провожаешь? Да, война не тетка, она требует...
– Какого еще брата? – недовольно ответил Елизарову отец Семена, и его голос потонул в крике, плаче и людском галдеже, тугой волной прокатившемся вдруг из конца в конец эшелона.
«Уезжают, уезжают!» – обожгло Наташу, и она побежала, протискиваясь сквозь толпу, увлекая за собой Анну Михайловну.
– Это паровоз, это только паровоз, тетя Наташа, прицепили! – звонко прокричал сбоку Андрейка.
