— Валя говорит, — сказала я на его языке, привычно заменяя одни пустые слова другими, — что будет варить тебе вкусный борщ по крайней мере раз в неделю.
— Борщ?! — опешил он. — Почему борщ? Алена, вы что? При чем тут борщ?
— Она так сказала.
— Какой борщ?! — вспыхнула Валя. — Я.
— Тогда скажите ей, — собрался с духом Тимур, — что я борщ не люблю, а ее, ну в общем, ну, люблю.
— Тимур говорит, — сказала я покорно, — что ему очень хочется слетать в новом году на горнолыжный курорт, а у тебя красивые глаза.
— Ка-какие глаза? — обиделась Валя. — Ну ладно, раз мы так играем, тогда. Тогда, тогда скажите ему, что я обещаю ему борщ не варить, раз он так привередничает.
Я молчала.
— Ну что же вы, Алена?
— Что она сказала? — тихо сказал Тимур. — Я хочу знать.
Я молчала.
— Если вы не скажете, — предупредил Тимур, — я.
— Она сказала, — перевела я, по возможности смягчая краски, — что твой брат тоже очень симпатичный. Почти как ты.
Тимур дернулся, как от удара, и повернулся к побледневшей Вале.
— Так ты мне врала, — сказал он, прищуриваясь беспощадно и жалко. — Так ты мне все время врала.
— Нет, Тимур! — сказала я с жаром. — Не так все!
— Спасибо вам, Алена, — сказал Тимур совсем уже неестественным голосом. — Открыли мне глаза.
Несколько секунд мы обе с ужасом смотрели на удаляющуюся спину юноши, потом Валя всхлипнула, сделала шаг за ним.
— Тимур?
Он не слышал. Он никогда не слышал тебя, девочка.
— Ну Тимур же! — крикнула Валя отчаянно — и бросилась за ним, оскальзываясь на вечной мерзлоте школьного двора. — Тиму-у-ур!..
На автобусной остановке я сразу забилась под козырек. Холодно.
Машины проплывали по лиловатой слякоти медленно и величаво, как рыбы в аквариуме, точно так же пуча в снеговую мглу глаза; универсам на противоположной стороне улицы бодрился из последних сил, яркими огнями витрин приглашая бодриться вместе с ним.
Меж тем на остановке собрался народ: седовласый дядечка профессорского вида со зверски перевязанной бечевкой в положении "руки по швам" елкой, пара озабоченных женщин с неподъемными даже на вид клетчатыми сумками, долговязый скучающий студент в зеленой вязаной шапке задом наперед и большая, белая с черным, собака — сама по себе, сразу усевшаяся возле урны и всматривающаяся в дорогу напряженно и сумрачно — только бинокля не хватает.
Когда-то много споров было — есть у животных свои языки или нет. Потом ответа не нашли, но спорить перестали. Действительно, о чем тут спорить.
Какое счастье, что все молчат. Только по внешнему виду ни один переводчик не возьмется судить, на каком языке имеет несчастье говорить данный человек. И мыслей мы не читаем. Какое счастье. Какое счастье.
Профессор с собакой разглядывали друг друга уважительно и настороженно.
И пожалуйста.
Когда я наконец забралась в автобус и села на скрипучее дерматиновое сидение, снегопад несколько утих. Наверное, устал. А может, они с этим городом разных языков. Даже наверняка. Город-то весь — черный, железный, бетонный, ярко-огневой и прямолинейный. Какой же снегопад тут приживется? Долго говорить на чужом языке очень утомительно. Слушать — еще туда-сюда. А иначе выдохнешься, как этот снегопад.
Хотя красиво. Вон какие улицы нарядные. Даешь новогоднюю погоду.
Остановка. Мост через реку, мутная ртутная вода. Город мой белый. Ух, каким сразу холодом потянуло.
— Здра-здравствуйте.
Плюхнулась на противоположное сидение, смотрит с вызовом, глаза чернущие, щеки раскрасневшиеся, мандарины в полиэтиленовом пакете.
— Здравствуй, Рая. А мне сказали, ты заболела.
— Я уже выздоровела.
— Я рада, — сказала я — безо всякого, впрочем, намека — и снова посмотрела в окно.
— Я готовлюсь к поступлению в колледж, — звенящим голосом проговорила девочка. — Я на экономический буду поступать.
Я взглянула на Раю. Черные вьющиеся волосы выбивались из-под белой вязаной шапочки, вполне адекватно передавая возмущение и обиду их владелицы. За окном — я видела это краем глаза — проплыла черная громада Классического Театра; потом потянулись болезненные, придушенные снегом деревья Николаевского бульвара. Мы обе молчали.
Нестерпимо пахло мандаринами.
— Как твоя мама? — спросила я, наконец — уже на языке Раи. Давненько мне на нем не приходилось говорить; в стенах школы Рая меня в последнее время дичилась, а потом и вовсе начала безбожно прогуливать занятия.
— Хорошо, — сказал Рая, разом обмякая на своем сидении. Вид у нее сделался несчастный-несчастный, и пакет сам собой сполз с ее джинсовых коленей, примостился рядом. — Ее в больницу на следующей неделе кладут, так что я, может быть, еще пропущу. В смысле, школу. — Вздохнула. — Мало ли там что. Вот.
— Тебе чем-нибудь помочь? С колледжем? У тебя за прошлую четверть четверка, если.
— Да ничего, — отмахнулась Рая грубовато, — мне уже все объяснили, как надо. И про маркиза, кстати, тоже.
— …Если тебе что-нибудь понадобится — звони, не стесняйся, — твердо закончила я. — Мой домашний номер у тебя есть.