Кроме нас, в кафе было всего два человека. Одну из присутствующих, Алину, я узнала, хотя и с трудом; она сдержанно кивнула мне, я не ответила. Негромко играло радио — к счастью, станция, передающая классическую музыку — а значит, у меня есть шанс следующие полчаса провести с относительным комфортом. Абсолютный музыкальный слух в нашем мире доставляет его обладателю в основном неприятности.
Вернулся Антон, сел напротив — и сразу жадно присосался к белой приземистой чашке. Я ждала. Столик тоже был белый — грязно белый, и снег снаружи был грязно-белый, и небо.
— По-моему, ты чересчур разборчива, — сказал, наконец, Антон. — Кофе как кофе.
Я пожала плечами и принялась меланхолично размешивать сахар в чашке. Чай тут неинтересный, зато крепкий и не из веника.
— Ален, завтра суд над Пасюком.
— Угу.
— Знаешь, мы все тебе очень благодарны. Мы бы с ним еще долго мучились.
Я отхлебнула чай, обожглась и поставила чашку обратно, не отнимая ладоней от ее гладких боков: погреться.
— Да ладно. Ты же знаешь — с ними только начать. А дальше они и сами все скажут.
— Слишком велико искушение. — сказал Антон тихо, будто припоминая фразу из какого-то учебника. Я посмотрела на него с удивлением: обычно с такой легкостью он цитировал только УК. Антон хмыкнул и снова потянулся к своему кофе.
— Да, — подтвердила я, отставляя в сторону чашку и принимаясь за чебурек — он тоже, между прочим, горячий. — Слишком велико искушение говорить на родном языке. И слышать родной язык в ответ. Аксиома.
Чебурек оказался неожиданно вкусным — мясо такое сочное.
Снаружи, кажется, опять пошел снег — сначала реденький и скучный. Здание прокуратуры подернулось легкой рябью, потом почти совсем пропало и виду, скрывшись в белой пушистой мгле.
— Настоящая метель, — удовлетворенно произнес Антон. — Давай я тебя до троллейбуса буду провожать, чтобы ты не заблудилась.
— Давай ты меня не будешь провожать, а проводишь и посадишь, — поправила я его машинально.
— Что у тебя за привычка к словам цепляться. — сказал он почти весело.
Я промолчала, конечно.
— Гм. Подожди, я еще сейчас кофе возьму.
Он ненадолго отлучился к стойке, а я отвернулась к снежной застекольной круговерти, когда Алина со своим импозантным спутником прошествовали мимо.
— …Алена, ты новый УПК уже читала?
— Угу.
— Что, что скажешь?
— Давай я лучше промолчу.
Антон подумал и снял с себя шарф.
— Да я, собственно, не про родной язык законодателя.
— Да я, собственно, тоже, — усмехнулась я невесело.
— Ты же понимаешь, что теперь наше сотрудничество в официальных рамках невозможно.
— Угу.
— Алена, я человек прямой и откровенный.
Я улыбнулась себя под нос — и Антон, конечно, улыбку заметил.
— Скажи, мы можем рассчитывать на твою помощь и в дальнейшем? Нам бы очень не хотелось тебя терять. Все формальности я, естественно, возьму на себя.
— Но теперь мне нужно будет разговаривать и тех, кто не хочет разговаривать даже со мной? — подсказала я.
— Ну, в общем, да, — Антон пожал плечами.
— Понятно.
Мой чай совсем остыл. Морщась, я мелкими глоточками пила тепловатую жидкость, снова уставившись — нет, не в окно на этот раз, только на гирлянду. Черные проводочки, синие бутончики, желтые бутончики. А красные, оказывается, совсем не красные — а вовсе даже пурпурные.
— Аленка, большие дела грядут, тут без жестких допросов никак нельзя, ты же понимаешь — а при тебе они даже запираться как следует не могут. Ты их как устриц из раковин. Понятия не имею, как это у вас выходит, что вы им про одно вопрос, они вам про другое ответ, а вы потом третье в протокол писать. Аленка, я же сам видел, как у тебя это ловко получается! Я того маньяка тебе в жизни не забуду, он даже пикнуть не успел, как за решетку загремел!.. Аленка, ну ты меня слушаешь?!
— Он не пикнуть. Он кричал все это время.
Пурпурные лампочки. Черные проводки.
— Но это же маньяк!
— Угу.
Чай наконец кончился. Я принялась медленно застегивать пальто. Пальцы слушались плохо.
— Ну Ален, я не знаю. Так ты с нами — или?…
— Извини, Антон, — сказала я, глядя ему в глаза — темно-серые, недоумевающие. — Приятно было работать вместе. Сегодняшний допрос, как я понимаю, отменяется?
— Да какой, к черту, допрос. Вам что, этот этический кодекс ваш запрещает, что ли? Или вы, как в сказках, силу от такого потерять можете?
— Нет у нас никакого этического кодекса, — сказала я устало, нагибаясь за уроненной перчаткой. — И не было никогда. Поменьше ненаучной фантастики читай. Еще договоришься до того, что мы всем научным составом по ночам варим зелья из несчастных обывателей, чтобы таким образом подпитать угасающие сверхъестественные силы.
— Ну я не знаю, Ален, — сказал он раздражено. — Может, тогда хоть порекомендуешь кого из своих? Деньги, конечно, небольшие, но.
— Нет, Антон. Извини. Не буду я тебе никого рекомендовать.
— Значит, сам искать буду, — сказал он упрямо, обматываясь своим красивым шарфом — красным в белую и черную клетку. — И будь уверена, что найду.
— Уверена, что найдешь.
Я встала; он встал тоже. На целую голову меня выше, а все туда же — курить бросить не может.
— Все-таки нет? — спросил в последний раз, с надеждой.