— Угу, — сказала Рая и принялась независимо смотреть в окно. В ту же сторону повернулась и я; бульвар никак не мог закончиться. По белым дорожкам расхаживали вороны. В палатке на повороте бойко торговали елочной мишурой и прочей праздничной дребеденью — все искрилось и переливалось, сине-желто-красная электрическая гирлянда, повсюду одна и та же, самодовольно реяла над прилавком.
— Вы на меня очень сердитесь? — совсем тихо спросила Рая, не поворачивая головы.
— Я совсем на тебя не сержусь, — отозвалась я спокойно, не притворяясь, что не поняла, о чем речь.
— Тогда обижаетесь, наверно, — сказала Рая еще тише.
— А вот это есть немножко, — признала я. — Только не на тебя. Из тебя могла бы получиться великолепная переводчица. Гораздо лучше, чем я.
— Экономисты сейчас нужнее, — почти совсем уже неслышно произнесла девочка.
— Я и не спорю, — улыбнулась я. — Все равно в экономике ничего не понимаю.
— Я тоже не понимаю, — сказала вдруг Рая коротко, зло — и быстро глянула на меня, подозрительно блеснув глазами. — Но маму огорчать не буду. Переводчица в наше время — это не профессия, да и вообще.
— Да, — согласилась я грустно, глядя, правда, не на Раю, а на снова попытавшийся дезертировать пакет с мандаринами. — Это не профессия, это образ мышления, будь он неладен.
Рая ничего не ответила — и правильно, нечего тут дежавей разводить, и так салон почти полный. Все уже было сказано, и довольно давно. На мое осторожное замечание, что она могла бы при соответствующем обучении, конечно, стать прекрасной переводчицей — Рая запнулась, а потом проговорила с восторгом и ужасом: это значит — быть как Вы?… Тогда я долго не могла решить, обрадоваться мне или обидеться. Нормальные люди на такое все-таки обижаются. Теперь, кажется, самое время.
— Алена-а можно я пока еще немножко подержу тот учебник, который вы мне тогда дали? Я перечитать хотела.
— Оставь себе, хорошо?… Считай, что это подарок к Новому Году.
— А-а. Спасибо.
— Мне выходить, — сказала я, вставая. Какой скользкий пол. — А в школу все-таки приходи. Там Лора без тебя скучает. Близнецы, как-никак.
— Я знаю, что мне повезло, — снова равнодушно сказала Рая — и вдруг порывисто обняла свой пакет с мандаринами, выдохнула:
— С наступающим.
— И тебе того же, девочка.
Я подошла к ближайшему табачному киоску, стянула одну перчатку и долго считала тусклые монетки озябшим пальцем, испытывая терпение продавщицы. Полученную золотистую пачку сигарет — неприлично крепких, по мнению Софьи — я сунула в карман пальто, не доверив и без того распухшей сумке.
— …Девушка, сигаретки не найдется?
— Не найдется, — сердито отозвалась я. — Сначала премию дайте, тогда и угощать буду.
— Да я пошутил! — рассмеялся Антон. — Я ж бросил давно.
— Бросил или бросаешь? — уточнила я, натягивая перчатку.
— Язва, — сказал он. — Ну, бросаю. Только ребятам не проговорись.
— Вот еще, — фыркнула я, и Антон заулыбался снова. Шапки он не носил принципиально, и седина на густых волосах лежала красиво — как иней.
— Пойдем в кафе посидим? — предложил он, деликатно беря меня под локоть.
— Там кофе гадкий, — сказала я.
— Зато народа мало. И я тебе чай возьму. Или даже компот.
— Убедил.
С Антоном было просто. Будучи старшим следователем прокуратуры, он без предубеждения относился ко всей переводческой братии — и ко мне в частности, прибегая к моей помощи во всех случаях, разрешенных процессуальным законом — а иногда, если честно, и сверх того. Сотрудничество наше было плодотворным; подозреваемые начинали дрожать, стоило мне только войти в комнату, раскрываемость резко подскочила.
Я шизею от твоей доброжелательности, довольно говорил мне Антон, ни на секунду не задумываясь о том, что не только преступников я вижу насквозь, стоит им сказать всего несколько слов, но и его, Антона, вижу, и вижу не менее отчетливо. Потому-то с ним и было просто. Он меня не боялся. Боялась его вторая жена, с которой, к счастью, мы были знакомы только шапочно — бледная худая женщина, говорящая на языке исключительно редкой в настоящее время группы "Ю-16". Но зато дети у них замечательные, один в отца пошел языком, другой — в мать. Нет, у них хорошая семья. И еще дочь от первого брака, но о той я почти ничего не знаю.
Мы перешли дорогу, опасливо сторонясь мокрых машин, обогнули серое двухэтажное здание прокуратуры, окна которого исходили приветливым казенным светом, и свернули в хилый скверик, в глубине которого и располагалось кафе.
Внутри было тепло; я с облегчением стащила с себя ненавистную шапку и расстегнула пальто. Столик у немытого окна, украшенного неизменной трехцветной гирляндой, был свободен. Я села за него, а Антон ушел за кофе для себя, чаем для меня и чебуреками для нас обоих.