Патрик имел в виду горе. И тут он ничем не мог помочь. Никакие слова не могли дать утешения. Они с Эрикой побывали на волоске от трагедии – тогда, после страшной автомобильной аварии. Но беда прошла стороной. Впрочем, это несравнимо с той пропастью, в которой оказались сейчас родители Неи. Такое даже представить себе трудно.
– Кто мог такое сотворить? – проговорил Петер, машинально выдирая из газона травинки.
Газон уже несколько дней никто не поливал, он начал желтеть и подсыхать.
– Мы не знаем, но делаем все возможное, чтобы это выяснить, – ответил Патрик, чувствуя, как безжизненно и шаблонно звучат его слова.
В таких ситуациях он никогда не знал, что сказать. Йоста куда лучше умел обращаться с родственниками. Сам же Патрик чувствовал себя нелепо и часто начинал машинально говорить банальности.
– Мы не стали заводить других детей, – проговорил Петер. – Думали, нам достаточно Неи. Надо было завести еще… Иметь резерв. – Он издал металлический смешок.
Патрик сидел молча, чувствуя себя так, словно вторгся на чужую территорию. Маленький хутор казался таким уютным, таким красивым – а они ворвались, как саранча в Ветхом Завете, и разорвали в клочки остатки идиллии… Однако он вынужден взять на себя роль того, кто проникает за фасад. Многое в этой жизни оказывается совсем не таким, каким кажется на первый взгляд, – и если у кого-то горе, это еще не означает, что этот человек невиновен. В начале своей карьеры Хедстрём думал иначе – и сейчас иногда тосковал по тем временам, по той наивной вере в доброе начало в человеке. За годы работы в полиции он слишком часто убеждался, что в каждом человеке таится тьма, и никогда не знаешь, когда она возьмет над ним власть. Наверняка и в нем самом это было – как и во всех прочих. Патрик принадлежал к тем людям, кто был глубоко убежден: каждый в состоянии убить человека – вопрос только в том, насколько высок порог. Социальная надстройка тонка; под ней скрываются древнейшие инстинкты, готовые в любой момент захватить власть, как только обстоятельства сложатся благоприятно. Вернее, неблагоприятно.
– Я по-прежнему вижу ее, – сказал Петер и лег в траву, словно его большое сильное тело капитулировало. Он, не мигая, смотрел в небо, хотя лучи солнца пробивались сквозь листву и должны были бы ослепить его. – Я вижу ее, я слышу ее. Забываю, что она уже не вернется домой. А когда вспоминаю, где она, мне кажется, что ей холодно. И одиноко. И она тоскует без нас и не понимает, где мы, почему не придем и не заберем ее.
Голос его звучал тихо, мечтательно. Он уносился куда-то над травой, и Патрик почувствовал, как у него защипало в глазах. Горе другого человека давило на грудь. Сейчас они были не полицейский и родственник жертвы, а просто двое отцов, на равных. Патрик задумался, перестает ли человек в душе быть родителем. Меняется ли это чувство, если он потерял единственного ребенка? Забывается ли такое с годами?
Хедстрём улегся рядом с Петером и тихо проговорил:
– Мне кажется, она не одна. Мне кажется, она с вами.
Он сам в это верил, произнося эти слова. Закрыв глаза, буквально услышал звонкий детский голос и смех, поднимающийся к небу. А потом – лишь шуршание листьев и крики птиц. Рядом с собой он услышал спокойное дыхание Петера. Скоро тот мирно спал рядом с Патриком – вероятно, впервые с тех пор, как пропала Нея.
Весна – благословенное время, однако и забот немало, так что все работали от зари до зари. Надо позаботиться о скотине и прочей живности. Поля пора готовить к пахоте. Да и дома в усадьбе следует осмотреть – каждая пасторская семья живет в страхе перед плесенью, превращающей дерево в труху и заставляющей крышу пропускать дождь. Когда умирал священник, проводился осмотр того, насколько хорошо он ухаживал за усадьбой. Если плесени находили больше, чем положено, вдове приходилось платить штраф. Если же усадьба оказывалась более ухоженной, чем ожидалось, вдова даже получала вознаграждение. Так что существовали веские причины починить сараи, постройки, сеновал и господский дом. Расходы на починку делились между пастором и приходом. А Пребен очень следил за состоянием усадьбы, так что на дворе с утра стучали молотки.
Никто ни словом не упоминал о том, что произошло у озера, и Марта все больше становилась прежней. Щенка назвали Сигрид – она следовала за Мартой по пятам так же преданно, как когда-то Фиалка.
Пребен часто отсутствовал. Он уезжал рано утром и возвращался в сумерках, а иногда был в отъезде по несколько дней. Многим в приходе нужны были добрый совет или слово Господне, чтобы сделать свою жизнь хоть чуть-чуть переносимее, а Пребен всерьез воспринимал свою задачу заботиться об их душах. Бритте это совсем не нравилось, и иногда, когда он уезжал, ему вдогонку неслись злые слова. Но даже у нее настроение улучшилось, когда лучи солнца, становясь все жарче, стали выманивать жителей усадьбы наружу.
