— Я была один раз в Шеране и один раз в Лемане, — рассказала она. — В юношестве, когда отец думал какому принцу продать меня подороже. Кажется, уже целую вечность назад, — покачала она головой с сожалением. — Я помню, что очень сильно уставала из-за дальней дороги, думала умру или в карете, или в седле. Но мне понравилось выбираться из замка. Вокруг были новые люди, здания, все такое незнакомое, интересное… В детстве отец часто брал меня на охоту и Салию я знала к тому моменту достаточно неплохо, но толком так ничего и не видела — всё время была за спинами стражи или за занавешенным окном кареты… Собственно, в Шеране и Лемане я тоже видела немного, но всё равно впечатления остались на всю жизнь.
— Ты была в Шеране? — удивился Никандр.
— Проездом. Буквально мельком, — покачала головой Ламия. — Но да, границу я пересекала. Мне было около пятнадцати или шестнадцати, — пожала она плечами.
— И отец сватал тебя одному из принцев Шерана? — продолжал удивляться Никандр, начиная в уме прикидывать сколько лет назад это было, и какие принцы Шерана кроме него самого на тот момент имелись. Вот только у него не было отправной точки — сколько лет королеве сейчас он не знал. Выглядела она моложе него, но по жизненному опыту — явно старше.
— Когда мне исполнилось пятнадцать, он начал рассылать предложения о помолвке и троне Салии во все ближайшие королевства. Я знаю только, что он настаивал на том, чтобы принц не был прямым наследником собственного трона, — она весело усмехнулась. — О себе думаешь, да?
— А вдруг то, что мы вместе, судьба? — улыбнулся он в ответ и потянулся за поцелуем, но она снова звонко засмеялась, от чего его сердце опять пустилось вскачь.
— Подозреваю, Шеран дал отказ первым, — призналась сквозь смех.
— Почему? — удивился Никандр.
По его прикидкам королеве было около тридцати: плюс или минус он так и не мог определить. Значит отец сватал её около пятнадцати лет назад. В то время правил Ратор и уже родился Ран, который стал следующим наследным принцем и лишил этого статуса Никандра. Возможно, в то время уже родился и второй сын Ратора, Эран. А учитывая то, что в королевских союзах редко обращают внимание на возраст, подходящим мужем для Ламии мог быть не только Никандр, но и, тогда ещё младенец, его второй племянник.
— Потому что мы даже до столицы не доехали. Остановились в одном из городов на окраине, отец принял делегацию, скорее всего, с письмом из замка, разозлился и мы тут же уехали.
— Что? — спросила Ламия, заметив перемену в его взгляде.
— Мама, — ответил он. — Она как только женила Ратора, сразу начала искать достойную пару и мне. Ей было необходимо, чтобы невеста была не слишком красива или умна, но с хорошей родословной, идеальными генами и без компрометирующего прошлого. Желательно кроткая и молчаливая, — сказал он и смутился, поняв, что его фразу можно растолковать двояко.
— Ну тогда понятно, почему нас развернули ещё на границе, — снова засмеялась Ламия, словно не заметив нечаянного оскорбления в свой адрес.
— Не обижаешься? — уточнил он всё же.
— На что? — удивилась она. — На то, что я генами и родословной не вышла, а с прошлым у меня вообще беда? Так не только Шеран так посчитал. Отцу в браке отказали все, кому он предлагал породниться. И не хотели связываться не столько со мной, сколько с ним. У него репутация была, да и есть, самодура, тирана и деспота… Поэтому в итоге отец выбрал мне жениха из одного из знатных родов Салии. Тех жажда трона, да и моя неземная красота, — она печально вздохнула, — прельстила больше, чем презрение к нему.
Человеческого в Ламии оказалось намного больше, чем дьявольского. У неё были свои слабости, которые Никандр начал замечать уже после женитьбы. Так, например, до свадьбы она утверждала, что любит поесть сладкого, и это действительно подтвердилось, но только сейчас король узнавал, что борется она со своими желаниями далеко не легко и просто. Не съесть перед сном пирожное для неё оказалось целым подвигом. Она могла лечь в постель и начать описывать какое бы лакомство съела с тоской в голосе и голодным взглядом. Никандр каждый раз испытывал в эти минуты жалость, предлагал принести ей что-нибудь с кухни, на что она стонала и просила не соблазнять её. Так по-человечески, забавно и мило.
В её красоте также дьявольского было меньше, чем можно было решить с первого взгляда. Ламия не уповала на природу, и её неземная красота оказалась следствием большого труда не только самой королевы, но и стайки её служанок, которые каждое утро и каждый вечер окружали свою Госпожу и что-то втирали ей в кожу, делали массажи, сопровождали её в ванны. Ламия не скрывала того, что любит себя, как и любит за собой ухаживать.
