Села за туалетные столик и начала снимать серьги, усиленно не глядя в его сторону, хотя он остановился совсем рядом.
— А как же твоё разрешение
Ламия сжала зубы, а пальцы сомкнула на волосах, будто изо всех сил сдерживала новый порыв гнева.
— Выйди, — потребовала она сквозь зубы. — От тебя воняет.
Никандр, продолжая весело улыбаться, ещё некоторое время смотрел на неё понимающе и насмешливо и только, когда она подняла на него предупреждающий взгляд, развернулся в сторону ванной.
Ламия ревновала его, пыталась это скрыть, но после того утра, для Никандра все стало более чем очевидно. И этот факт несказанно его радовал и смешил. Правда королеву он больше не рисковал злить.
Ревность Ламии была объяснима: Никандр и Фавий оставались единственными мужчинами в замке, наполненном одинокими женщинами. И если сначала эти женщины смотрели на него и друга с опаской, то вскоре не просто привыкли, а стали проявлять интерес. Фавий пользовался этим интересом с охотой, а вот Никандр после срыва жены вообще боялся передвигаться по коридорам, зная женское коварство и боясь, что одна из отвергнутых им девушек может выставить его не в лучшем свете перед королевой.
Как Никандр узнавал Ламию — её сильные и слабые стороны — так и она знакомилась с его чертами характера, привычками, предпочтениями. А король пытался понять как она к нему относится.
Никандр был уверен, что он ей более чем нравится: об этом говорило все то время, что они проводили вместе в постели и не только. Она сама часто целовала его, смотрела всегда заинтересованно, а иногда и с умилением. Целовала не только страстно, но и нежно, ласково. Она готова была всегда его выслушать, ей нравились его объятья, нравилось прятаться за спиной и в кольце рук. Она очень была похожа на своих кошек: любила, чтобы её гладили, любила телесный контакт, любила засыпать в коконе рук.
Хотя, как и в ней кое-что Никандру не нравилось, раздражало и даже злило, так и он её иногда выводил из себя. Её бесило его упрямство, бескомпромиссность и твердолобость, её раздражали его намеки на её слишком откровенные наряды или поддержание вокруг себя вуали загадочности и мистики. Он настаивал на том, чтобы она показалась миру и развеяла те мифы, которые о ней ходят, а она на это злилась и сквозь зубы рычала, чтобы он не лез не в своё дело. Он, не стесняясь, в глаза мог назвать её «Ведьмой», а она в какой-то момент начала обзывать его «Военщиной». И в минуты разногласий Никандр чувствовал, как она закипает изнутри и еле сдерживает себя, чтобы не указать ему на ворота замка. В эти минуты, как казалось Никандру, её сдерживала не только рациональная, черствая цель о ребёнке, но и симпатия к нему. И он тоже чувствовал, что готов мириться с её постоянными угрозами об убийстве, её суевериями о проклятье, её приказным тоном лишь бы быть рядом.
Правда столкновения характеров между ними случались не часто, потому что в основном они не вылезали из постели и ссориться им просто-напросто было некогда. Однако если это случалось, то замок снова сотрясался от криков, как в их первое брачное утро. Мирились они потом с тем же жаром, что и ссорились, но в минуты взаимных упреков казалось, что они вот-вот подерутся.
Однако, в целом, семейная жизнь их складывалась намного успешнее, чем можно было бы предположить изначально. Конечно, они ещё притирались друг к другу, учились сосуществовать на общей территории, мириться с интересами другого, но что-то их роднило настолько, что они чувствовали крепнущую с каждым днём привязанность. В какой-то момент Никандру даже стало казаться, что он чувствует её на расстоянии, а Ламия странным образом начала угадывать его желания и настроение.
И хоть слов любви они не произносили, но Никандр уже четко ощущал, что любит жену и не сможет просто так расстаться с ней только из-за договора или тем более из-за суеверий и собственной неуклюжести. А также король был убежден, что и Ламии он уже тоже не просто нравится, он был готов делать ставки на то, что и она влюблена в него. Это вселяло надежду и веру, потому что что время текло очень быстро, и он начинал бояться наступления её возможной беременности и последующего расставания.
Вот так иррационально он и хотел остаться рядом, и был не против совместного ребёнка, но в то же время рвался в Шеран, потому что рана от потери близких и незнания судьбы матери до сих пор кровоточила.
Никандр прожил в замке два не полных месяца. За это время он один раз был сбит с ног кабаном, один раз чуть не съел стекло, два раза падал с лестницы, один раз давился рыбной костью, два раза отравился за столом с виду свежей едой, два раза споткнулся на тренировке и налетел на меч друга, получив не серьёзные, но раны плеча и бедра. И бесчисленное количество раз падал на ровном месте.
