Алекс потянула Настю за собой, и они на цыпочках прошли в гостевую комнату. Как только они оказались на месте, Алекс повернулась к Насте и крепко обняла ее. Это был их первый долгий поцелуй с тех пор, как они целовались в туалетной кабинке в Большом театре. Сейчас они снова тайно уединились, с каждым прикосновением губ пытаясь слиться друг с другом так, чтобы уже никогда не разлучаться.
Оторвавшись от Настиных губ, Алекс сняла с девушки рубаху, затем избавилась от своей и прильнула к теплому молодому телу. В этот момент Алекс ощутила, как между ног у нее разливается невыносимый жар. Она стянула с них обеих нижнее белье, и девушки снова прижались друг к другу, увлекаемые страстью.
После двух лет воздержания Алекс не могла совладать с собой. Она хотела Настю целиком и полностью, хотела быть рядом с ней, внутри нее, хотела поглотить ее. Хотела обладать этой девушкой и принадлежать ей.
Настю тоже охватила страсть. От ее пассивности не осталось и следа. Целуя Алекс, она почти кусала ее. Ее пальцы впивались в тело журналистки, словно когти, а таз вжимался в живот возлюбленной.
Алекс уложила Настю на кровать, а сама опустилась на колени и развела Настины ноги. Без особой прелюдии она прижалась губами к влажному сокровенному месту. Ее руки прошлись вверх по внешней стороне бедер и плотно обхватили Настины ягодицы, в следующий момент ее язык проник в Настю.
– О-о! – вырвалось у девушки.
– Ш-ш-ш, ты должна молчать, – шикнула на нее Алекс и продолжила сладкую пытку. Пока язык Алекс скользил и входил, не останавливаясь, Настя извивалась в ее руках, и необходимость хранить молчание только усиливала ее возбуждение.
О да, именно этого я и хочу, подумала Алекс. Хочу, чтобы каждое утро она просыпалась рядом со мной, мокрая, набухшая, вожделеющая меня, и чтобы каждую ночь она оказывалась в моих объятиях снова.
Алекс оттягивала развязку, как могла, наслаждаясь Настиными сдавленными стонами, и, наконец, отпустила девушку в объятия сотрясающего оргазма. После этого она легла на нее сверху, разделяя с ней закат удовольствия.
Они долго лежали, обнявшись, на узкой кровати. Настя взяла Алекс за руку и прижала ее ладонь к своей щеке.
– Я только нашла тебя, и мысль о том, что мне придется снова тебя лишиться, совершенно невыносима.
Алекс обняла девушку сзади за талию.
– Тебе не придется меня терять, – прошептала она Насте в ухо. – Поедем со мной в Нью-Йорк. Я уверена, что Элинор и Терри могут это устроить. Мы сможем заниматься любовью каждую ночь. Я хочу жить с тобой, представить тебя всем своим друзьям, моя «попавшая в плен» советская летчица. Я дам тебе то, что ты никогда не смогла бы иметь здесь.
Настя молчала.
– Что такое?
– Алекс, я никогда никого не любила так, как тебя, и ни с кем не чувствовала себя такой счастливой. Когда твои губы делают со мной такое… это почти как полет. Почти. Но я хочу снова летать по-настоящему и над русской землей. Я не хочу быть чем-то вроде трофея, какой бы прекрасной ни казалась жизнь в Америке.
Алекс обняла Настю еще крепче.
– Прости, я неправильно выразилась. Конечно, ты не будешь трофеем. И ты можешь летать на самолетах в Америке. Только тебе, конечно, придется выучить английский, чтобы получить лицензию, но это не займет много времени. Мы можем летать вместе – над всем восточным побережьем.
Настя повернулась к Алекс и провела пальцами по ее губам, словно стараясь спрятать обратно заманчивые слова.
– Все будет не так. Я все равно останусь неуклюжей иностранкой, зависящей от твоей доброты.
– А что плохого в доброте? Кроме того, вернувшись на родину, ты уже не будешь летчицей-героиней. Ты сама говорила, что военнопленные для Сталина – все равно что предатели.
– Я знаю это, как и то, что Сталин жесток. Поверь, от меня не укрылась грустная ирония того, что победа, за которую я сражалась, стала также победой Сталина и его тайных приспешников. Но Катя отдала на войне свою жизнь, как и майор Раскова, как и мои товарищи: Раиса, Клавдия. Они погибли не ради него, а за Родину. Русские женщины согревали меня своим телом в концентрационном лагере и спасли мне жизнь. Почти все они мертвы. Воспоминания о них преследовали бы меня каждый день.
Настин голос смягчился.
– Алекс, эта земля залита русской кровью, в том числе и моей тоже. Я страдала с Россией во время Великой Отечественной войны, и я буду страдать вместе с ней и во время сталинского мира, даже если для меня это будет означать трудовой лагерь. Вдобавок я хочу снова увидеть свою мать. Мне нужно так много ей рассказать!
– Но ты не можешь просто взять и вернуться. Настя Дьяченко официально числится погибшей. Судя по статьям в «Красной Звезде», Кремль выбрал миф о твоей героической гибели, несмотря на то досадное письмо.
– Я останусь Александрой Васильевной Петровой. Так я смогу сохранить тебя в себе. Скажу, что потеряла все документы в концентрационном лагере. В конце концов, как-нибудь раздобуду новые.
Алекс не нашлась с ответом. Но тут ей в голову пришла мысль куда хуже.
– Если ты не хочешь бежать, то тебе нужно уйти до рассвета, так?
– Да. Прямо сейчас.
