Геральт сидел рядом. Думал о разном. Разное в себе укладывал. А точнее, пробовал уложить. Строил планы. В большинстве своем абсолютно нереальные. Обещал себе разные вещи. Сильно сомневаясь, что хоть одно из обещаний сможет сдержать.
– Вот ведь ты, – внезапно отозвался Лютик, – никогда не похвалишь мои баллады. Столько их я уже при тебе сочинил и спел. А ты никогда мне не сказал: «Красиво это было. Я хотел бы, чтобы ты спел еще раз.» Ты ни разу этого не сказал.
– Все так. Я не говорил, что хотел бы. Хочешь узнать, почему?
– Почему?
– Потому что не хотел бы.
– Тебе это так тяжело? – не сдавался бард. – Так трудно? Сказать: «Сыграй это еще раз, Лютик. Сыграй «Как проходит время».
– Сыграй это еще раз, Лютик. Сыграй «Как проходит время».
– Ты это без души сказал.
– Ну и что? Ты же все равно сыграешь.
– Вот даже не сомневайся.
Геральт встал.
– Пора в дорогу, Лютик.
– Да? И куда же?
– Не все ли равно?
– В общем-то, верно. Поехали.
На пригорке белели останки строения, превращенного в руины так давно, что те уже совсем заросли. Плющ обвил стены, молодые деревца пробивались через треснувшие плиты пола. Это был когда-то – но Нимуэ не могла этого знать – храм, резиденция жрецов какого-то забытого божества. Для Нимуэ это были просто руины. Куча камней. И дорожный знак. Знак, что она идет верной дорогой.
Ибо сразу за пригорком и руинами тракт раздваивался. Одна дорога вела на запад, через верещатники. Вторая, идущая на север, исчезала в густом и темном лесу. Погружалась в черную гущу, тонула в мрачной тьме, растворялась в ней.
И это была ее дорога. На север. Через дурной славы Сойкин Лес.
Байками, которыми ее пытались напугать в Ивало, Нимуэ не заморачивала себе голову; за время путешествия она уже много раз встречалась с чем-то подобным – у каждой местности был свой фольклор ужасов, местные страхи и пугала, подходящие для того, чтобы нагонять жути на проезжих. Нимуэ уже пугали водницами в озерах, берегинями в речках, вихтами на перекрестках и духами на кладбищах. Каждый второй мост обещал быть логовом троллей, в каждой второй роще кривых верб ждала стрыга. Нимуэ в конце концов привыкла, страхи стали повседневностью и перестали пугать. Но никак не получалось справиться со странным беспокойством, охватывающим перед входом в темный лес, на тропку меж курганов в тумане или на стежку среди покрытых испарениями болот.
Сейчас, перед темной стеной леса, она тоже чувствовала это беспокойство, от него сохло во рту и мурашки бегали по спине.
«Дорога наезженная, – повторяла она про себя, – вся в выбоинах от возов, истоптана копытами коней и волов. Ну что с того, что этот лес выглядит пугающе, это ж не какой-то дикий медвежий угол, это востребованная дорога в Дориан, ведущая через последний клочок первобытного леса, что уцелел от топоров и пил. Многие здесь ездят, многие здесь ходят. И я пройду. Не боюсь.
Я Нимуэ верх Вледир ап Гвин.
Вырва, Гуадо, Сибелл, Бругге, Кастерфурт, Мортара, Ивало, Дориан, Анхор, Горс Велен».
Она оглянулась проверить, не подъезжает ли кто. «Было бы, – подумала она, – веселей в компании». Но тракт, как назло, именно сегодня, именно сейчас, востребованным быть не желал. Был буквально вымершим.
Выхода не было. Нимуэ откашлялась, поправила на плече узелок, крепко сжала посох. И шагнула в лес.
Среди деревьев преобладали дубы, вязы и старые, сросшиеся между собой грабы; были, впрочем, и сосны с лиственницами. Нижний ярус леса захватил густой кустарник, переплетенные друг с другом боярышник, лесной орех, черемуха и жимолость. Обычно такой кустарник бывает полон лесных птах, однако в этом лесу царила враждебная тишина. Нимуэ шла, уставившись в землю. И с облегчением выдохнула, когда в какой-то момент из глубины леса донесся стук дятла. «Что-то живое здесь все же есть, – подумала она, – я не абсолютно одна».
Она остановилась и резко обернулась. Никого и ничего не заметила, а ведь только что была уверена, что кто-то ее преследует. Чувствовала, что за ней наблюдают. Скрытно следят. Страх стиснул ей горло, дрожью потек по спине.
