– Да, конечно, нет, ваше преподобие, просто мы тут всей деревней решили тебя разыграть.
– И что же теперь будет?
– А вот что, – Кирилл подался вперед и ткнул в грудь Алексея пустым стаканом, – утром ты соберешь вещи, закроешь храм на ключ, сделаешь нам ручкой и покатишь в любимую столицу. Мы будем очень горевать и плакать, но переживем, только, конечно, если будешь писать и высылать деньги.
Священник мотнул головой.
– Я никуда не поеду.
– Ну, что же, – Кирилл откинулся на стуле и добавил в стаканы еще розового содержимого. – Идейность – это хорошо, да и крепкая вера, наверное, тоже. Хоронить тебя будем всем селом, даже всплакну немного. А что ты смотришь на меня, преподобный? Так и будет. Глинеевка полвека без храма твоего жила и еще постоит, не развалится. Тут свои традиции, Алексей, своя вера и свои результаты этой веры, посильнее твои обещаний божьей милости, будут. Тут со страшными болезнями в поликлинику не ходят, да и с семейными проблемами явно к психологу не записываются. И к тебе никто не придет, когда плохо будет, к Несторовне придут. И она поможет, только плату попросит высокую. А ты что селянам дашь, свечку за пять рублей и веру в чудесную молитву?
Алексей опустил голов.
– Зря ты так.
– А как так? Как есть, так и говорю. Иди вон с Берестой пообщайся, если не нравится, как я излагаю.
Алексей помолчал. Потом осушил свой стакан и уставился в окно, по которому стекали капли начинающегося дождя.
– Ты атеист, Кирилл?
В долгом молчании уже была часть ответа, а потом Кирилл произнес:
– Я очень долго молился, батюшка. Слишком долго.
Алексей вдруг поднялся, подошел к чемодану и начал вытряхивать еще не разложенные вещи. На дне обнаружились несколько свечек и маленький деревянный образ. Образ он поставил на стол и зажег возле него свечку. Запах воска и дыма проникал в легкие, приятно щекотал ноздри, наполнял спокойствием и уверенностью. Кирилл внимательно следил за его действиями и молчал.
– Знаешь, что, Кирилл, я буду по-своему действовать, как могу. Может свечки – это и глупо, как ты считаешь, но у меня своя вера и свои методы. Нестеровна мне не страшна.
"Я видел, как она тебе не страшна", – подумал Кирилл, но вслух произнес:
– Ты уверен, что знаешь с чем имеешь дело?
– Надеюсь, – отозвался Алексей.
– Сегодня я беседовал с матерью Бересты. Добрая старушка, всю жизнь в Глинеевке прожила. Беседа была неприятная и долгая, часов шесть, хотя мне показалось, что и десяти минут не прошло. Она не хочет тебя видеть здесь.
Алексей всплеснул руками.
– Да я ее даже не знаю!
– Ты дослушай. Антонина Петровна Берестова уже лет пять как парализована и говорить не может. Понял, о чем я тебе говорю, дурень самоотверженный? Завтра утром чемодан подмышку и домой, в златоглавую.
– А если я откажусь?
– Тогда, Алексей, я буду очень расстроен, если однажды не успею ответить на твой звонок. Пойми, ты мне не мешаешь, я даже рад, что тут новое лицо мелькает, особенно образованное и не пьяное, но предупредить тебя я должен.
– Спасибо.
Кирилл встал, похлопал Алексея по плечу, ненадолго задержавшись у стола, а затем молча вышел под холодный мелкий дождь. Он сел в машину и оставил позади дом в горящими окошками, долго ехал по лесной дороге. В свете фар капли разбивались и глиняные лужи, порывшие весь путь домой.
Осень в этом году наступила рано. Еще с середины августа здесь прочно обосновались холодные ветра и непрекращающиеся дожди, а к концу августа природа, казалось, и вовсе застыла в ожидании первых морозов. Дожди прекратились, но небо изо дня в день было затянуто серой пеленой облаков, а в промозглом воздухе висел запах прелых листьев, сырости и скорой зимы. Дни были холодные, а ночи холодные и сырые.
Дождь. Кирилл улыбнулся. Он шел всегда, зная свою дорогу от неба до мокрой земли. Шел с тех самых пор, как появилась вода и будет идти, пока она вся не исчезнет с Земли. Он помнит времена без людей, без животных и птиц, времена, когда мертвый океан омывал мертвые берега континентов и не было на земле ни его со спутанными мыслями, ни Алексея с его богом, ни Нестеровны с ее сиплыми марионетками, никого. Исчезло бы все снова…
Он бросил машину у крыльца, тихо зашел в дом, бросил одежду на стул у кровати.
В тишине ночи только шорох мышей под полом, стук дождя по окну и шевеление мыслей, подозревающих, что ночь будет неспокойной. И тихий сонный голос в темноте:
– Ты обои купил?
Ранним утром отец Алексий уверовал в судьбу. Это немного разнилось с его убеждениями, однако провести утреннюю службу как следует ему упорно что-то мешало.
Он проснулся, когда еще не было шести, хотя эту полудрему после жуткой ночи вряд ли можно было назвать полноценным сном. Он умылся холодной водой, посмотрел в свои красные глаза в зеркале над умывальником и вдруг понял, что очень голоден и совершенно разбит. Он заварил себе крепкий горячий чай и, закутавшись в одеяло, принялся ждать рассвета. Путь до церкви он рассчитывал преодолеть пораньше, чтобы успеть привести в порядок алтарь и мысли перед службой.