Камней у меня не то, чтобы много, но есть еще.
— Может быть, этого хватит…
Она смотрит на них. И на меня тоже. Глаза у нее яркие, цвета солнца. И желтизна волос неравномерная, если приглядываться, то в них проступает зыбкий узор… языков огня?
Её рука в моей подрагивает.
— Хватит… — шепотом говорит она. — Когда-то… когда Брюок ушел из дому, чтобы увидеть мир, он встретил меня. Мой народ живет на краю моря, где соленая вода целует желтый песок. А потом свет злого солнца плавит его, сотворяя камни… мой народ берет силу у огня, что обретается в жерлах вулканов. Мой отец не хотел отпускать меня…
История.
Которая случилась однажды. Но эта хотя бы со счастливым концом… или нет?
— Его мать была не рада. Никто не был рад. И все говорили, что боги не дадут этому браку состояться. Но Брюок нашел семь камней. И сам ходил к дубу просить. И хватило… этого хватило. И когда мое дитя увидело свет, никто больше не мог сказать…
Она замолчала.
Выдохнула.
— Когда его не стало, многие приходили… говорили, что род не должен прерваться. Что, если не желает он отказываться от меня, то пускай. Его дом достаточно велик, чтобы нашлось в нем место иной деве. Или не одной даже, ибо найдется вдоволь желающих…
Только дед отказался?
Вот ведь…
— Я и сама сказала ему, что… стоит подумать. Выбрать. Рискнуть… я… понимала… сколь важен наследник. И ему, и всем лесным людям… но он упрямый. Такой упрямый… как и мой сын.
Пальцы сжимаются.
— Если… выйдет…
То я стану племянницей, которая на три десятка лет почти старше дяди. Или тети. Или не почти. Не факт же, что получится сразу.
— Если выйдет, — повторила я. — То… этот ребенок не будет моим отцом.
— Знаю, — она чуть склоняет голову. — Он будет совсем-совсем другим. И боль в моем сердце не исчезнет. Но, может, в нем появится что-то кроме боли… Спасибо.
Она отступает.
И улыбается.
— Если захочешь увидеть мир, то, как кипит кровь земли в жерлах вулканов, или как проливается она огненным дождем на землю, скажи. Я напишу своим родным. Они будут рады узнать, что моя кровь продолжилась достойно…
И ушла.
А превратилась она… вот не знаю, что это за зверь, такой весь яркий-яркий.
— Огнедух, — дядюшка посмотрел на стену, на которой таял отпечаток, то ли буква, то ли просто след лапы. — Теперь твоему дому не страшен огонь. Даже если его облить бензином, бензин сгорит, а вот дом останется.
Огонь и земля?
И после этого дорогой дедушка что-то там не одобрял в выборе отца? Или… он просто… семь змеиных камней — это много. А один ребенок — мало.
Он боялся, что у моего отца не будет детей?
Наследников?
Спросить… или не стоит. Иные раны затягиваются медленно. Ни к чему бередить.
— Как ты… себя чувствуешь? — оказавшись наедине с дядей, я вдруг совершеннейшим образом растерялась. О чем нам говорить?
— Куда лучше, чем прежде, — дядя улыбнулся неловко, кривовато так. — Все… налаживается. Наверное.
— Наверное?
— Я… нашел брата.
Прикусываю губу.
— Отец сказал… похоронил его. Спасибо.
— За что?
— Мы поговорили… с ним. И с Федькой. Он не держит зла. Он и вправду сбежать собирался. Не мог больше там, один… и получается, что все развалилось. Она… она не хотела убивать. Я так думаю.
Молчу.
Нечего сказать. Как узнать, хотела убивать сына безумная ныне старуха или не хотела? Или не зря лесные люди боятся безумия? Гниль души? Можно ли её излечить?
И как?
Тут живая вода вряд ли поможет…
— Вчера я не доглядел. Уснул почему-то… устал. Очень. Она как-то… дотянулась. Коснулась креста. Опасно это, а она… — дядя тяжко вздохнул. — Теперь думает, что её снова пять… точнее просто пять. Ничего не помнит. Никого. Это… страшно.
Страшно.
Я представила, что и я сама… представила и содрогнулась.
— Я нашел интернат. Хороший. Дорогой…
— Я помогу…
— Не надо, — он покачал головой. — У меня есть деньги. Просто как-то… и оставить не могу. За ней присматривать надо. Да и врач говорит, что это начало, что… может стать хуже в любой момент. И сиделку если только круглосуточную. А у нее еще давление. У мамы…
— Если интернат хороший…
Замолкаю.
Даже если хороший, совесть все равно будет грызть и мучить. И нашептывать, что его сыновний долг самому приглядывать.
— Ей пять, — дядя посмотрел на свои руки. — И она счастлива… вчера рассказывала, что вырастет и выйдет замуж. И муж у нее будет хороший. Он станет её любить…
Ком застревает в горле. И не только у меня. У него тоже. И мы снова смотрим друг на друга, и молчим.
— Там, в шкатулке… гвозди…
— Знаю.
— И крест…
— Это крест. Теперь. Один. Как-то так получилось… я читал записи, те, что ты сделала. И все верно. На той стороне… все яснее. Понятнее. Увидел. Призвал, и она откликнулась. Сила. Две части снова стали одним, как должно. Осталось лишь повторить тут. Странно, почему отец не увидел.
Нисколько. Он, как и многие люди, искал святыню, а не Бога. А разве гвозди могут быть святыми?
— И что теперь?
— Не знаю. Это… все-таки святыня. Из тех, что… ей не место в нашем захолустье.
В старом храме, обыкновенным и похожим на все сельские храмы одновременно. В нем нет ни должного пафоса, ни величия.
Ничего-то нет.
— Будет создана комиссия…
— Только будет? Еще не забрали?
