— Матушка ушла счастливой, — сказал он, по-птичьи склонив голову. — И я видел сына. Я сказал ему то, что должен был. Теперь внутри…
Он накрыл ладонью грудь.
— Спокойно.
— Это… хорошо. Наверное.
— Моя женщина просит о встрече. Она сказала, что я глуп и упрям. И еще другие слова. Она сказала, что давно должна была сказать их, но любовь ко мне сделала её слабой.
Брюок выпятил губу, сделавшись похожим на обиженного ребенка.
— И она ушла. Сказала, что если я помирюсь с тобой, тогда она вернется. Но я не могу с тобой помириться.
— Почему?
— Мы ведь не воюем!
Наверное, нехорошо смеяться над дедом, особенно, когда он Владыка фэйри, древний и мудрый… ладно, не слишком древний, да и с мудростью, подозреваю, есть вопросы.
— Мы не воюем, — подтвердила я. — И скажи, что… я не против встречи.
Бабушкой называть не стану, да и родственной любви огромной не обещаю, но… почему бы и нет.
— Хорошо.
Я киваю.
А он не уходит. Стоит. Смотрит. И выдает.
— Этот упырь мне не нравится.
— Который? — уточняю я.
— Оба. Но тот, что помоложе, особенно. Он наглый. И смотрит на тебя неправильно.
Ага, осталось выяснить, как надо смотреть на меня, чтобы это было правильно.
— Среди моего народа немало есть достойных юношей…
— Я за них рада.
— Которые будут счастливы…
— С кем-нибудь другим, — обрезала я деда. Вот тоже мне, древний и мудрый. Нахмурился, засопел, брови свел грозно. Ну да, не привык, верно, чтобы ему перечили. Но я же не специально.
— Послушай… — говорю спокойно. — Спасибо, что ты пришел на зов… и за остальное тоже. Это ведь ты выделил тот грант, на обучение?
Отвел глаза.
Значит, и вправду он… господдержка, стипендия. Самым способным… только, положа руку на сердце, не была я такой уж способной. Да, старалась, но… выше головы не прыгнешь.
— Моя жизнь — это моя жизнь. И не надо в нее вмешиваться. По-хорошему прошу…
— Тот человек… с которым я говорю, — дед ответил далеко не сразу. — Он говорит, что я пытаюсь контролировать все, даже то, что контролировать нельзя. И это вредит мне самому. Я постараюсь. Я дам слово, но…
Сдержать его будет сложно. И не факт, что получится. Потому что, как ни крути, против натуры не попрешь. А характер у него нарциссичный. И в склонность к контролю я верю.
И все-таки…
— Но мы не воюем? — уточнил дед.
— Нет.
А еще добавила.
— Он не убивал его… мой дед. Тот, другой… отец моей матери. Он не убивал твоего сына. Хотя… все равно виновен в его смерти.
Как виноваты и мои отец с матерью, слишком влюбленные, слишком беспечные, слишком… иные, чтобы жить, как все.
И та старуха, погрязшая в своем безумии.
И…
Сама жизнь?
— Но ты знал, — я понимаю это, глядя в нечеловеческие глаза. — Ты знал с самого начала, поэтому… поэтому и не убил его. Сразу. До того, как появился имперский следователь, как вообще началось дело… не вызвал на поединок, не… и откуп принял. Жизнь того старика… непричастного.
— Он был болен. И болезнь причиняла ему боль, — произнес Брюок. — Смерть дала ему свободу. И она была легкой, поверь…
А дед сохранил лицо.
И нашел повод избежать войны.
— Но почему ты не тронул её? Она же взяла в руки оружие…
— Безумие, — это он сказал очень тихо. — Безумие — гниль души… и тот, кто убьет безумца, измарается этой гнилью…
Он в это верил?
Хотя… и продолжает верить. И потому молчал. Спасая не её, но себя. И тех, кто рискнет нарушить старый закон, а нашлись бы желающие…
— Она не сама стала такой.
— Может быть. Но стала. А еще она убила свое дитя. Разве мог я наказать её сильнее?
Молчим.
Сейчас нам обоим нечего сказать.
— Я… пойду? — Брюок отступил к окну. — Скажу…
— А кем она оборачивается? — спрашиваю запоздало.
— Увидишь, — улыбка у него лукавая, подростковая такая. И сам он окончательно теряет налет мудрости. Как там князь говорил? Повзрослеть?
Чую, у фэйри с этим сложно.
Но и пускай.
Вечером я все-таки оказываюсь дома. В нем чисто и светло, и пахнет едой, которой так много, что впору устраивать пир на весь мир.
Или хотя бы для двоих.
На ковре. И то, что камин находится, не удивляет. И то, что огонь в нем сам собою вспыхивает. А Лют расстилает покрывало. И осторожно опускается. Он кажется еще более худым и изможденным, и с трудом сдерживает стон.
Но…
— Это временно, — Лют все-таки вытягивается на полу с кряхтением. — Кости ломит, как у старика… Цисковская сказала, что за дело, что в моем возрасте надо силу соизмерять.
А он потратил много.
Очень.
И я знаю, что среди нитей, привязавших меня к миру живых, созданная им была самой прочной. И что он оставался там, в палате. И силой делился…
— Я просто испугался, что тебя не станет, — Лют подвинул мне кусок торта.
Шоколадного.
С шоколадной же крошкой и миндальными лепестками.
А на второй тарелке лежал другой, тоже шоколадный, но с белым кремом и, кажется, фруктами.
— Анри приготовил?
— Просил выбрать. Восемь вариантов.
— Зачем столько?
— Сказал, что свадебный торт — это серьезно, и к выбору надо подходить со всей ответственностью.
Смеется?
Нет. Нисколько.
— Какая свадьба…
