И ратовала за раздельное питание. В смысле, чтобы один блин со сметаной, а второй — с вареньем. И главное, были-то блины хороши, тончайшие, полупрозрачные и с кружевным краем. У меня такие в жизни не получатся.
Я так и сказала.
А Лют ответил, что мне и не надо. Что он есть. И напечет, если будет нужно. Я еще подумала, что это уже как-то чересчур, что ли… и не намек даже, а прямо-таки заявление. Или намек? Или вовсе шутка?
Но додумать не успела.
Дом насторожился.
Он, слушавший нас, расслабленный и мирный, вдруг рассерженно заскрипел. И я ощутила, как расправляются колючие ветви в живой ограде.
И отложила недоеденный блин.
— Приехал, — сказала я Люту.
А тот вытер пальцы салфеткой и фартук снял. Желтый. С ромашками и подсолнухами. Поднялся и подал мне руку.
— Ты вполне можешь не впускать его, — он посмотрел в глаза. — И вовсе не выходить.
— И что тогда будет?
— Он обратится к деду.
— А князь ко мне с просьбой, отказать в которой будет неудобно. И встретиться все равно придется, — я вздохнула. Может, стоило все-таки спрятаться? В той же роще. Я же хотела в нее отправиться.
С другой стороны, в роще всю оставшуюся жизнь скрываться? Так себе план.
— Что бы он там ни говорил, помни, что прав на тебя он не имеет. Он сам отказал тебе от дома и рода. И теперь не может требовать что-либо.
А сердце ёкнуло.
Какой он?
Красивый.
Если мой отец был в половину столь же хорош, маму можно было понять. Высокий. Широкоплечий. Волосы цвета гречишного меда. Белая кожа. И медного оттенка глаза.
А еще джинсы потертые.
И рубашка в клеточку с закатанными рукавами. Причем рубашка расстегнута, и видна ярко-красная футболка с какой-то надписью.
Серьезно?
Он ведь… владыка фэйри. Дубовый венец. Запретная роща и все такое… и красная футболка. С рубашкой. С кроссовками, в которых разноцветные шнурки. В левом — неоново-зеленый, а в правом — оранжевый.
— Доброго дня, — я оторвалась от созерцания кроссовок.
— Доброго, — сказал он, чуть склонив голову. А волосы в косу заплел. И коса эта, через плечо перекинутая, — до пояса.
Ну и дальше что?
Не ожидает же он, что я на шею кинусь с воплем:
— Дедушка!
Не ожидает.
Если вдруг и кинусь, то очень удивится. Мягко говоря. Прямо-таки зачесалось реакцию проверить.
— В дом позовешь?
Я прислушалась к себе.
— Гостем, — сказала я. — Проходи. Будешь гостем.
Надо, может, как-то повежливее… но не получалось. И радости я не испытывала, и обиды, скорее уж раздражение — такое утро хорошее, и времени у меня мало осталось, а приходится тратить на новоявленных родственников, которых я в гости не приглашала.
— Доброго утра, — сказал Владыка — надо бы именем поинтересоваться — Лесных людей. — Юному князю.
— Пока еще не князю, — Лют чуть посторонился, пропуская гостя.
— Время летит быстро. И чем медленнее живешь, тем быстрее оно летит.
Он вошел.
И огляделся.
— Чаю? — вежливо предложила я, надеясь, что дедушка откажется.
— Буду рад, — он согласился. — Дорога была долгой.
— В два часа, — не выдержал Лют.
— Я давно не покидал дома.
— Помнится, мы встречались зимой на Императорском балу, — Лют поставил чайник, а из шкафа достал чистые тарелки.
И кружки.
— Это не так интересно, — фэйри оглядывался и любопытство его было каким-то… детским? — Меня нарекли именем Брюок. Это значит — великий принц. В ночь, когда я появился на свет, на небе зажглась новая звезда. И это сочли знамением.
Кружку он выбрал керамическую, с кошачьей мордочкой. Поднял её, повернул и сказал:
— На матушку похожа.
А я не нашлась с ответом.
И не только я.
— От меня ждали свершений. Но какие свершения могут быть в забытом богами лесу? Битвы… мне случилось принимать участие в некоторых. Тогда еще кровь мира кипела и тем, кто умеет слышать песнь птиц смерти находилась работа.
Сколько ему лет?
Сотня?
Полторы?
Не верится. Не воспринимаю я его… не воспринимаю и точка.
— Я готов был к дальнейшим подвигам, но моя матушка позвала меня домой и напомнила о долге пред Великим древом и народом. Я покорился.
А я-то тут каким боком?
— Я принял венец и власть…
Он чуть запнулся.
— Власть отдали менее охотно? — догадался Лют.
— Матушка отчего-то решила, что с меня и венца хватит. Она была мудрой правительницей, но пожелала править не только народом, но и мной.
Ошибка.
Даже у меня от этих слов побежали мурашки.
— Мы… долго живем, дитя, — теперь в его глазах появилось что-то этакое, чуждое и пугающее до икоты. — Но медленно взрослеем. Один человек… он давно уже умер. Он сказал, что подобные нам вовсе остаются детьми до самой смерти. А дети… дети хороши в своей наивности и вере в собственную правоту. А еще требовательны, ревнивы и жестоки.
И кружку подал.
— Сахар у вас есть? — уточнил владыка фэйри.
И я подвинула к нему сахарницу.
— Кроме того детям часто становится скучно. И тогда они обращают свой взор на мир.
— Как мой отец?
— Как моя матушка, — он развернул кружку кошачьей мордой к себе. — Интернет — великое изобретение.
Вот все-таки порой сложно уследить за извивами их мыслей. Но соглашаюсь.
