Все-таки выражаются они чересчур уж пафосно. Интересно, это в силу рождения или тренировки сказываются? Ораторское мастерство там, риторика…
— Это… не имеет значения, — выдавливаю из себя, хотя, наверное, вру.
Имеет.
— Для меня — имеет. Тот человек, который меня раздражает, говорит, что я излишне увлечен собой.
И он прав.
— Пускай. Но если так, то я признал себе, что поступил подло.
— И пришли просить прощения? — интересуюсь так, чувствуя острое желание выставить очередного родственника за порог. Вот что за свинство? Родни у меня, оказывается, немало, но кого ни возьми, один другого страньше.
— Нет. Пришел познакомиться. Мне любопытно.
Ну да, с прощением это я несколько поспешила…
— Вы… отказались от меня, — я сцепила руки. — И пускай. В конце концов, ваше право…
— Я предлагал твоей матери дом и кров.
— Она не захотела.
— Верно. И это было правильно. Она недолго бы прожила. Быть может, ей позволили бы родить дитя. А может, и нет. Сложно сказать. Но были те, кто винил её в произошедшем. Одних мое слово остановило бы. Другие отыскали бы способ его обойти. Поэтому да, твоей матери было безопаснее среди людей. Я же запретил детям леса пересекать границу. Во избежание.
— А потом?
— Потом… ты родилась человеком.
И это прозвучало, как обвинение.
— Ну извините…
— Я знал, что моя матушка тебя навещает. И не задавал ей вопросов… я знал, что она тратит травы и силу, пытаясь продлить жизнь той, что породила тебя.
И не вмешивался.
Много это?
Мало?
Для человека, наверное, ничтожно мало. А для нарциссичного уверенного в собственной непогрешимости нелюдя?
— Я думал над тем, чтобы забрать тебя после её смерти. Я даже приходил.
— Не помню, — сказала я. А не запомнить визит подобного… подобного создания было бы сложно.
— Я закрыл твою память.
— Зачем?
— А зачем тебе помнить наш разговор? Он и длился-то всего ничего… я забрал твою боль. И помог восстановить силы. Ты, имея мало, тратила много. Это плохо.
— Но почему…
Почему не забрал тогда? Если уж снизошел.
— Ты была человеком. Кровь спала. И та, и иная… слабая заемная сила делала тебя чуть отличной от прочих, но и только. И среди моего народа ты навсегда осталась бы чужой.
Пожалуй.
Я попыталась представить, как расту среди… кого? Фэйри? Совершенных. Прекрасных. Одаренных. И в то же время по-детски жестоких, полагающих меня слабой и никчемной. И наверное, я бы легко поверила.
— Я говорил с человеком. Я дал ему денег, чтобы он нашел тебе хороший дом для детей.
— Почему не семью? — поинтересовался Лют. — Не говори, что у тебя с финансами плохо…
— Неплохо.
— Тогда почему не семью? Ты бы мог поручить… да тому же управляющему от короны, чтобы он подобрал девочке приемных родителей. Да и раньше… ты бы мог помочь её матери. Не травами, а банально деньгами. Чтобы она уехала куда… куда-нибудь подальше от отца, матери. От людей, которые её боялись и презирали. Чтобы жила нормально. Глядишь, тогда и не ушла бы она так рано.
Надо же. А Лют злится.
Почему?
Я тоже понимаю, что тот, кто сидит напротив, вполне мог бы устроить маме и отъезд, и безбедную тихую жизнь где-нибудь на другом конце империи.
И помочь ей выучиться.
Работу подыскать.
Это ведь не так и много… для того, кто правит народом фэйри.
— Мог, — согласился Брюок, хотя и не сразу. — Она сама не хотела уезжать. Я предлагал. Но она отказалась. Она снова и снова приходила к священному древу и говорила с моим сыном. Она сказала, что однажды они встретятся, там, после жизни. Смешно. Она верила в бессмертную душу, но не верила, что у подобных нам её нет.
Смешно? Ничуть.
— Затем ведьма ушла и отдала тебе свою силу. А сила всегда связана с местом. Ей нужно время, чтобы прижиться. Вот и пришлось…
Но…
Прикусываю губу.
— Что изменилось теперь? — Лют задал вопрос.
— Я. Я изменился. Во снах я слышу шелест листвы. И Священное древо недовольно. Оно говорит мне то, что говоришь ты. И то, что я сам знаю. Оно говорит, что я повел себя недостойно. И что желая наказать деву за её упрямство, которое полагал глупым, я лишил себя чего-то важного. Правда, не могу понять, чего именно. Ты все-таки человек.
Сегодня мне это уже говорили.
Владыка фэйри поднялся.
— Я думал. Много.
Радость-то какая… и наверное, что-то такое видно по моему лицу.
— Я не отказываюсь от долга, дева рода человеческого…
Он сунул пальцы в волосы и, подцепив что-то в них, потянул. А на стол лег, развернувшись, лист. Темно-красный, дубовый.
— Вот, — сказал Владыка. — Когда будет нужда, сожгли. Или сломай. Или просто позови.
И поднялся.
А провожать его я не стала. Обойдется.
Лют вернулся, когда я все еще сидела, разглядывая лист и не решаясь к нему прикоснуться.
— Ты в порядке?
— Как сказать… наверное, да. Ничего ведь нового он не сказал.
А я не услышала.
— Мог бы и соврать, — проворчала я.
— Они не любят лгать. Недоговаривать могут. Часто и недоговаривают.
— Зачем он вообще приезжал?
— Чтобы совесть успокоить. Главное, не бери в голову. Они очень своеобразны. По сравнению со своими соплеменниками Брюок образец спокойствия и сдержанности, не говоря уже о мудрости. Он не убил твою мать. Не вырезал все поселение…
