— Ох ты ж… чего стал? Видишь, все… кончается… тачку вези! Чего глядишь?! Нонече тут никого нету… к озеру свезем да и скинем… скажем, что сама она… от большой любви! Вон, слыхал, как барыне помереть грозилась? Ну и померла… чего? Так думаешь, я молчать стану? Скоренько расскажу, что это ты её вроде как к подруженьке катал. И что деньгу от этого прохвоста брал. А то я не ведаю! Глаза твои бесстыжие… когда б не… сказать бы надо было. Что я? Меня барынька сама просила… а я ж чего? Мое дело маленькое… да бери, говорю, по уму сделаем, никто и не поймет. Это радоваться надо, что в доме никого-то… кухарка? Глухая она. И старая. Не поймет. Грехи мои тяжкие… бери, говорю. И что, что живая? Почти уже кончилася… нет уж. Камня привязать надо. Дохтур, небось, если найдут, разберется, с чего она это… а оно не надо, совсем не надо… и хорошо, что она туточки, в саду… из дома было бы тяжко вытащить. А этая в сад поперлась. Блажная, как есть блажная…
Я разжала руки, позволяя шкатулке упасть на траву, только…
Перед глазами был не сад, но знакомая белесая равнина. И на ней, предо мной стояла девушка в легком полупрозрачном платье.
Что за…
Губы её шевельнулись.
— Отпусти… — попросила она, и по пухлым щечкам скользнули слезы. — Отпусти…
— Тебе решать, — этот голос был знаком.
— Не понимаю, — я оглянулась.
— Вот, значит, каков дар выпал… — богиня разглядывала меня с интересом. — Знать бы наперед, взяла бы под свою руку. Редкий, но нужный. Глядишь, и получится.
— А можно… попонятней.
— Душа это, — богиня снизошла до ответа. — Иные души уходят просто. Кто ко мне, кто… не ко мне. Мир сложнее, чем представляется вам, людям.
Это я уже поняла. И даже ощутила на собственной шкуре.
— Но есть те, кто уйти не могут, ибо держит их.
Что?
— Она вот дитя свое убила, нерожденное, — сказала богиня, и призрачная девушка заплакала сильней. — По дури и слабости. Но и её убили, а потому она и жертва, и убийца.
И просто влюбленная дурочка.
— Оттого и осталась там.
— Возле шкатулки?
— Они часто привязываются к местам и вещам, которые для них важны.
— И что мне делать?
— Отпустить. Или вернуться.
— И тогда она…
— Останется в мире людей.
Бесплотной тенью, обреченной до самой гибели мира бродить по саду? Вспоминая… свою смерть? Или то, что сотворила? Или что-то иное?
— И как отпустить?
— Жалостливая ты, — сказала богиня и в голосе её мне почудилась печаль.
— Она просто глупая девочка, которая…
— Нарушила законы ваши писаные и неписаные, а после, страшась наказания, и вовсе до душегубства дошла.
Как и я.
Я ведь… понимаю её. В том и беда, что понимаю. Как её зовут-то?
— Как тебя зовут?
— Тереза, — ответила она, сглотнув. — Я… я понимаю, что… виновата.
И голову повесила.
— Как? — повторила я вопрос.
— Протяни руку, — богиня чуть склонила голову. — И коснись. И скажи, что отпускаешь. Только учти, она заберет часть твоей силы.
Это будто голой рукой стылого железа коснуться. Пальцы опалило и свело судорогой, рука и вовсе до самого локтя онемела. А душа сделала шаг по серой равнине.
Улыбнулась.
И сказала:
— Спасибо…
Эхо её голоса звучало в ушах. А я… я смотрела на богиню и, кажется, соображала, к чему все идет.
— Меня не хватит на всех, — сказала я ей.
А она ничего не ответила.
— …а я говорил, что она еще слабая! — возмущенный голос Мира доносился откуда-то… не издалека. Ощущение, что он на ухо орет. И от этого ора данное ухо закладывает.
Я приоткрыла глаз.
Лежу.
На диванчике. Диванчик упругий. Обивка золотыми цветами расшита, и эти цветы я всею мордой лица ощущаю, особенно щекой. Могли бы и подушечку подложить.
— Хватит уже. Это была просто старая шкатулка. Совершенно безопасная…
— Для тебя! Олух ты…
Мир добавил пару слов покрепче.
— А ругаться нехорошо, — сказала я, отлипая от обивки и треклятого цветка, который, кажется, пророс золочеными нитями в щеку. — Он не виноват…
— Яна, лежи…
Меня подхватили.
А я сказала:
— Жестко лежать.
— Могу на кровать перенести…
— Заманчиво, но не сегодня, — слабость отступала, разве что пальцы на руке чуть подергивались. Я посмотрела и убедилась, так и есть, дергаются, мелко так, гаденько.
— Он олух, и ты не лучше, — буркнул Мир. — Ты понимаешь, что… от тебя многое зависит. Очень многое!
— Суженые?
— И суженые… и боги с ними, c сужеными, без них как-то спокойнее…
И ведь искренне сказал. Я даже понимаю, почему.
— Не переживай, — поспешила я утешить, ерзая. И не потому, что сиделось неудобно. Очень даже удобно. Тепло вот. Спокойно. — Я тебе тоже кого-нибудь найду…
— Не надо!
— Ты, к слову, Ульяне нравишься… как мне кажется…
— Я… — Мир дернул узел галстука. — Воздержусь. Пока. Пожалуй. Я не готов к радикальным переменам в своей жизни.
— А кто готов-то? — я широко зевнула. — Я вот тоже не готова, а оно как-то само. Меняется. Раз и все.
Мир поежился. Кажется, живо представив, что раз и все. И суженая со счастливой семейной жизнью в руки падает. Надо же. Теперь я знаю, чего он боится, большой и страшный рыжий рысь.
— Лют, эту девочку звали Тереза. Ту, которой принадлежала шкатулка…
— Тереза? — он чуть задумался. — Тереза, Тереза…
