Туда и к той, что собирает души под своей рукой. А что она с ними делает? Нет, не хочу знать.
— Спасибо, — я поднялась. — Я… очень вам благодарна за все.
— Сядь, — князь умел говорить так, что ослушаться и мысли не возникла. — Благодарна она… тяжко с вами, женщинами… вазами только не швыряйся.
— Деда…
— И ты помолчи, олух. Неспокойно тут становится, — князь потер ладонью грудь. — Тянет и ноет… и ты вон явился, хотя годами носу не показывал. Время, стало быть.
Холодом потянуло по ногам.
И по спине.
— Что земли в порядок приводишь, за то тебе спасибо великое, — продолжил князь. — Наина, выходит… да тут все одно не исправишь то, что было. А вот то, что будет, так вполне.
И мне вдруг показалось, что он знает.
Все.
И про город, который где-то там, на болотах, хотя тут я не уверена. Но он есть, как и люди в нем, что погибли сотни лет тому, но уйти за грань не сумели. И про князя, про ведьму… про щит господень и гвозди эти. Или не гвозди.
Про…
Знает.
— Если с умом подойти, — продолжил князь.
Угу. Где бы еще взять этого ума… ну и удачи, и всего остального, включая меч-кладенец, скатерть-самобранку и верного кота… хотя нет, кот имеется. Зар, если что, не откажет.
Но остальное-то где?
— А потому нет нужды тащить все на себе. Просто скажи, чем помочь.
И я сказала:
— Если бы я знала…
Между прочим, правда чистейшая.
В госпиталь мы все же заглянули. Как-то… неспокойно мне стало после разговора. Оно же и вправду, я не одна.
Лют вот есть.
И Мирослав, который с задумчиво-загадочным видом в стороне держится, только взглядом спину мне полирует, небось, опасается, что найду какую-никакую девицу для счастливой семейной жизни пригодную.
Есть…
Много кто есть.
А толку?
В госпитале нас встретили розы.
Много роз.
Белые. И красные. В плетеных корзинах, выставленных на лестнице. И в холле. Розы одуряюще пахли и казались сплошным бело-красным ковром, среди которого в растерянности застыла Цисковская.
— Это что такое? — спросила она нас строгим, но каким-то не таким голосом.
— Розы, — Мир огляделся. — Два сорта. Лунная ночь и Алая королева. Вам не нравятся?
Цисковская закрыла глаза.
Сделала глубокий вдох.
— Убрать, — произнесла она сухо. — Это… это невероятно!
— Почему? — Лют удивился. — У нас большие теплицы…
— Здесь госпиталь!
— И что?
— А из-за ваших… ваших роз… тут не пройти! И запах этот! У меня голова болеть начинает! Я вообще уволюсь… никакого порядка! Сначала ходят тут… творят не понятно что, а потом вот розы! И он думает, что он пришлет мне розы и я возьму и все прощу?!
Довели женщину.
А такой спокойной казалась. Выдержанной.
— Хотите, я скажу, что вы розы не любите? — предложил Лют, с трудом сдерживая улыбку. — А предпочитаете, скажем, шоколад?
Цисковская моргнула.
Взгляд её скользнул по корзинам, явно представляя вместо цветов ящики с шоколадом.
— У вас… есть шоколадная фабрика? — уточнила она дрогнувшим голосом.
— Кажется три. Или четыре. Могу уточнить.
— Не надо!
Как-то это нервно прозвучало.
Но Цисковская взяла себя в руки и сказала:
— Розы — убрать. Сильный запах может провоцировать головные боли. По корзине на этаж оставьте. И если кто хочет — забирайте себе. А князю передайте, будьте столь любезны, что я не принимаю его извинений. И вообще… уволюсь!
Я почему-то не поверила.
Не в то, что извинения не принимает, а в то, что уволится.
— Вы к Игнатьевой? — уточнила она. — Вас пущу, а молодые люди… вот пусть цветами и займутся.
— Мы? — удивился Мир.
— Предлагаете мне самой эти корзины растаскивать? Мужчины… вам бы только жест красивый, чтоб все видели, а что уж потом женщине делать с проявлением ваших романтических чувств… давайте, берите. У нас тут конкурс? Вот как раз и украсите город… сцену… а то право слово… а вы, Яна, идите. Второй этаж, а там сами отыщете.
И рукой махнула.
— Что стоим? Взяли… Мирослав, аккуратней, цветы не помните… все же розы… давайте. Я в вас верю!
И я тихонько сбежала.
На второй этаж.
Нет, цветы цветами, но Цисковская ведь права. Тут по-за этих цветов ходить сложно. Вон, и на лестнице корзины в два ряда. А если пожар? Или какое другое ЧП?
Цветы…
На втором этаже корзин было поменьше. Явно ими уже занялись, поскольку большей частью переместили к подоконнику. И к дверям палат.
Нужную я увидела сразу, возле нее, опершись на стену, стояла Ульяна Цисковская и что-то старательно записывала в блокнотик. И меня она почувствовала. Обернулась и махнула рукой:
— Привет!
— Привет.
— Ты неплохо выглядишь для человека, который едва-едва не умер, — сказала Ульяна, сунув карандаш за ухо. — Но я рада.
— И я рада.
Она чихнула и нос потерла.
— Извини… розы эти. Не люблю розы. А их с утра тащат…
— Это просто твоя бабушка…
— Знаю, — отмахнулась Ульяна и прищурилась. — А ей действительно князь предложил руку и сердце?
— Сама не присутствовала, — я решила быть честной. — Но Свята сказала, что да.
— То-то она такая злющая вернулась!
— Она же хотела за него замуж, — удивилась я, понимая, что действительно не понимаю женщин. Вот… ну странно же. Стремилась. Интриговала. И все такое. А как предложили, то взяла и разозлилась.
