— А то… знаешь, я пытаюсь понять, сейчас вот, почему меня переклинило. И ощущение, что это вовсе не я был… что виноват кто-то другой. Обстоятельства там. Или сложная жизнь. Только правда как раз в том, что это был я. И ни ведьмы рядом, ни иной сущности, на которую свои грехи переложить можно, нет… в общем, тогда и с дедом стычки начались. Он явно стал что-то подозревать, начал давить… разговоры про долг и все такое. Учебу. Я обижался, что не понимают…
— И сбегал?
— Именно.
— Сюда?
— Да. Здесь ведь красиво.
И не поспоришь. Небо почти прозрачное, но такое, с легкой сединой. И скоро вспыхнет. Я прямо кожей чувствую эту близость нового дня.
— И когда все вышло?
— Незадолго до выпускного. Мы гонки затеяли. На спор. Мол, какая машина круче. У всех ведь были уже. Только чего нам друг с другом мерить? Нашли одноклассников. Заставили сесть за руль… поставили связь, чтобы командовать. Это ж как машинки на радиоуправлении, только с людьми. Выигравшему награда. Проигравшему… в общем, ничего хорошего. Тотализатор… жребий… все такое. Прочие тоже втянулись.
— И?
— Парень не справился с управлением. Разбился.
— Насмерть?
— Нет, — Лют опустил голову. — К счастью, нет… машина в хлам, его вырезали… тут уже замолчать все не вышло. И дед приехал, отец Мира… Марка… начали разбираться. Сами. Все и всплыло…
Небо полыхает багрянцем. Красивый цвет, насыщенный такой. Кумачовый алый и темный, гранатовый. Золото нитями.
— Дед… я никогда ни до, ни после не видел его в такой ярости. Да в общем-то не только его… Миру тоже досталось. Марку… хотя он как раз против был изначально. Ему это все не нравилось. Нарушало покой города и все такое. Но мы же друзья. А друзьям не отказывают. И друзей не сдают.
Если смотреть только на небо, то можно не думать… о чем?
А ни о чем.
Солнце вот проклевывается. То есть оно существует где-то там, вовне. И не оно движется, а планета. Я знаю. Только… сейчас именно солнце выглядывает из-за кромки далекого леса.
— Главное, я ведь не раскаивался. Вроде бы и понимал, что плохо поступал, что нельзя так, но не раскаивался. Как же… никто не умер. Вред, здоровью нанесенный, мы компенсируем. Моральный ущерб? И его. У нас же много денег. Все можно компенсировать, — Лют это произнес очень тихо. А потом вытянул ноги и признался. — Я встречался с ним, с тем парнем. Позже. Когда мозги начали на место становиться. Просил прощения… знаешь, кажется, он не поверил, что я всерьез. Он сказал, что и не в обиде. Что дед и вправду оплатил. И ему лечение, и его сестре… у него сестра была со сложным диагнозом. Помог переехать. На учебу устроил, потом на работу и все такое… вроде как в конце даже хорошо получилось. Но в глазах я видел, что… ни хрена деньги до конца компенсировать не могут. И за руль он больше не садился. И протез, пусть отличный, индивидуального изготовления, но нормальную ногу не заменит. Так что…
Молчим.
Оба. Смотрим на солнце.
Что сказать? Понятия не имею. И как к нему относиться, тоже не знаю. Лют, нынешний, ведь другой. И вроде как не отвечает за себя-прошлого. И тогда-то не только он виноват, но и другие, которые могли бы обратить внимание. Остановить.
Или… или так можно вовсе договориться, что вины на княжиче нет?
Что он сам жертва злых и равнодушных к трепетной душе подростка взрослых?
Чушь…
Потому и молчим.
— Знаешь… я вот думаю… что бы я сделал, если бы выяснилось, что Гор вытворил что-то такое, — Лют нарушил тишину, когда солнце уже наполовину поднялось над лесом. — И не знаю. К счастью, он не такой. Он во многом лучше меня. Наверное, так и должно быть, чтобы дети были лучше родителей. Но если бы вдруг… что бы ты сделала?
— Понятия не имею, — честно призналась я. — Выдрала бы, наверное… так, чтобы сидеть не мог.
— Это само собой.
— И тебя?
Лют поглядел куда-то в сторону, вздохнул и кивнул.
— Было… унизительно.
— И непедагогично.
— Поначалу. Хотя вот… вряд ли до того меня можно было достучаться как-то иначе. Впрочем… кости болели, но я почему-то был уверен, что все равно прав. И когда дед выставил из дома. И пригрозил, что вообще вычеркнет из рода. И помогать мне запретил. Маме, отцу…
— А…
— Тетю Наташу пришлось отправить на реабилитацию. Как и гувернера, но там легче. Он более устойчив был и все же контактировал меньше. А она вот… я пытался встретиться. Потом. Она отказалась. Уехала… и письмо написала, что меня не винит, что её предупреждали и о моих особенностях, и обо всем… но она боится, что если встретиться, то все начнется снова. Причем она права. При таком глубоком воздействии не нужно даже осознанного влияния. Так что…
Солнце еще выше.
— Но я по ней скучаю. Очень. А даже писать боюсь, не говоря уже о том, чтобы звонить.
И земля поет. Где-то там, в сизом пока еще поднебесье, зазвенел жаворонок. И откликаясь на песню его, вздохнула земля. Я слышала и вздох этот, и как побежали по корням соки, как потянулись к солнцу травы, спеша раскрытья навстречу.
И вся-то древняя исконная сила, подчиненная великому ритму, пришла в движение.
— Теперь тебе надо бы еще сказать, что всей своей последующей жизнью ты искупаешь ошибки молодости.
