Ей было сложно говорить спокойно. Следователь – у него было круглое лицо, и чем-то он походил на изображения буддийского монаха Бодхидхармы – внимательно слушал, периодически задавая вопросы.
Когда Джин договорила, он, цокнув языком, сказал:
– В последнее время много таких мерзавцев. Куда только катится мир. Приходится радоваться, если оставляют бывших девушек в покое.
– Можно ли наказать его по закону? – с жаром спросила Джин.
Следователь кивнул в ответ.
– Конечно. Судя по тому, что он не оставлял сообщений и не звонил в последнее время, этот тип довольно хитер, но, конечно, нужно, чтобы он получил по заслугам. У вас есть какие-либо доказательства?
– Да, у меня есть запись разговора. Но будет ли этого достаточно? – спросила она, теребя спрятанное в сумке записывающее устройство.
Следователь радостно кивнул.
– Да, это точно поможет следствию. Раз уж вы пришли, предлагаю вам написать заявление.
Через тридцать минут Джин села в автобус. Несмотря на настойчивость следователя, она не стала писать заявление. Трудно объяснить, но Джин не покидало ощущение, что прежде всего она должна разобраться с тем, что не давало ей покоя. Джин хотела полностью сложить пазл. Она чувствовала, что должна сделать это до того, как привлечет Тома к уголовной ответственности. А для окончательного решения головоломки Джин требовалось кое-где побывать. Чтобы отыскать последний фрагмент картины, она собрала все оставшиеся силы и устремилась вперед.
Открыв глаза, Джин обнаружила себя в полутемной комнате. Помещение казалось знакомым и незнакомым одновременно. Письменный стол с покосившимися ящиками; неполное собрание сказок народов мира, доставшееся от двоюродной сестры; в красной пластиковой корзине – кукла Барби и набор игрушечной кухонной утвари. Прошло уже двадцать лет, но в этой комнате время точно остановилось. Джин оглядела комнату непонимающим взглядом.
«Почему я здесь?»
Все тут казалось ей не совсем реальным: так бывает, когда просыпаешься после долгого сна. Полежав еще некоторое время, Джин наконец вспомнила, что находится в деревенском доме, где они с матерью жили перед тем, как уехать в Сеул.
Откуда-то донесся аппетитный кисловатый запах. Джин вышла из спальни, прошла по узкому проходу и открыла дверь в кухню. Мама стояла перед плитой и мешала что-то в кастрюле.
– Я долго спала? – спросила Джин, заходя на кухню.
– Часа два. Ты, должно быть, очень устала.
– Да, похоже на то, – ответила Джин, заглядывая в кастрюлю. – Что это?
– Рисовая каша с кимчи и ростками сои. Ты всегда просила ее приготовить, когда болела. Съешь тарелку, и сразу станет лучше.
Внутри кастрюли бурлил красный бульон. В ноздри ворвался запах анчоусов и кимчи. Он навевал воспоминания о прошлом.
– М-м-м, какой запах! Давненько я не ела этой каши. Но почему вдруг? Я ведь не болею.
– Разве?
Мама замолкла на некоторое время. Затем зачерпнула большую ложку индийской приправы, которая, как верила мама, улучшает самочувствие, и добавила в бурлящую кашу.
– Болеть можно не только телом, но и душой.
– Все-то ты знаешь!
– Конечно, я же мать. Что болит – не так уж важно, просто съешь тарелочку – и все пройдет. Договорились?
Джин кивнула. Затем она обняла маму сзади и уткнулась лицом ей в спину. Теплый мамин запах защекотал нос.
– Люблю тебя, мам.
– И я. Но признаваться в любви лучше любимому мужчине, а не мне.
Джин не ответила. Мама помолчала и спросила в лоб:
– Что-то случилось?
Джин, конечно, не ответила.
– Ты сейчас с кем-то встречаешься? Это из-за него ты такая несчастная?
Джин хотела возразить, но слова застряли в горле. Она промолчала, но мама, похоже, все-таки умела читать мысли.
– Может, мне его убить? Того придурка?
– Да, было бы неплохо, – тихо сказала Джин.
Мама обернулась, обхватила ее лицо руками и посмотрела в глаза.
– Что случилось? Расскажи. – У нее было такое скорбное выражение лица, как будто она услышала, что завтра наступит конец света.
– Да ничего такого, мам. Не расстраивайся. Разве бывает так, чтобы в отношениях между мужчиной и женщиной все было идеально? – непринужденно ответила Джин.
Но маму так просто не проведешь. Она не была проницательным человеком, но, когда дело касалось дочери, у нее точно третий глаз открывался.
– Какой-то негодяй обидел мою доченьку. Ты только скажи, я уж задам ему жару. Если понадобится, в огонь брошусь, а этого придурка за собой утяну. Я ради тебя на все готова.
Джин обняла ее с тяжелым сердцем.
– Ух, а ты страшна в гневе! С такой мамой мне нечего бояться.
Мама похлопала Джин по спине.
– Конечно! Если тебе тяжело, ты всегда можешь со мной поделиться.
Джин немного постояла молча, чувствуя мамино тепло.
– Все хорошо. Все разрешится, не волнуйся, мам. – Она улыбнулась. – Я такая голодная! Хочу скорее поесть твоей каши.
– Хорошо. Подожди еще чуть-чуть, – улыбнулась в ответ мама, но в ее глазах по-прежнему оставались тревога и грусть, как у медведицы, приглядывающей за своим медвежонком.
