Истерия заразна и все время требует внимания. Экстравагантные самобичевания вполне естественны для подростков. Как, должно быть, нелегко неудовлетворенному, обездоленному девятнадцатилетнему существу вроде Мерси Льюис упустить шанс попасть в свет софитов![167] Разве кто-нибудь когда-нибудь раньше слушал затаив дыхание каждое ее слово? Джордж Берроуз точно не слушал. Для девочек, лишившихся отцов, заколдованные справились прекрасно: они завоевали общество и сочувствие всех мужчин, каких знали (кроме Джона Индейца, до Андовера не было ни одного обвинителя-мужчины). У многих имелись причины для травмы; некоторые совершенно точно разыгрывали спектакль. Театр – давнее убежище для несчастливого детства. Возможно, когда Мэри Уолкотт пришла поздравить преподобного Лоусона с возвращением в деревню, она принесла с собой послание бывшего прихожанина. Также возможно, что она явилась к нему в дом как предзнаменование грядущих чудес: это была одна из двух девочек, на чью способность видеть призраков Пэррис особенно полагался. Девушки постарше вступили в продуманный сговор друг с дружкой и с некоторыми взрослыми. Иначе телепатические сцены в зале суда организовать было нельзя. Сюзанна Шелден не сама связывала себе запястья. Младшая Энн Патнэм и Элизабет Хаббард не поодиночке догадались, что Берроуз – заклинатель, выше по званию, чем простой колдун, – невиданное прежде в Массачусетсе разделение. Несмотря на адские муки, племянница Пэрриса сумела как-то добраться до таверны и очень кстати обнаружить там молодого человека с рапирой, который смог спасти ее от призрака.
Мы никогда не узнаем, какого размаха достигла эта эпидемия фальши и лицемерия. Смелые пророчества множились, как указания гениального режиссера. Не составляло большого труда их сочинять, по крайней мере настойчивому ребенку, обладавшему даром хорошо складывать слова. В 1720 году аналогичный случай колдовства вспыхнул в пятидесяти километрах к западу от салемской деревни [83]. В центре находилась начитанная одиннадцатилетка с цепкой памятью, верная младшая сестра, секретный контракт и лестница для сцен с полетами. Оказывается, не так уж сложно щипать себя за лоб или впиваться зубами в собственную руку. Когда ты запускаешь через весь молельный зал свою муфту, а вслед еще и ботинок, – скорее всего, ты сводишь счеты, а не страдаешь от заклятия или истерии. И до нас до сих пор доносятся недвусмысленные намеки: обвинительницы пытались развернуть вспять собственные обвинения. Девочки признавали, что жаждали веселья [85][168]. В кои-то веки они не дрожали от страха перед своими хозяевами, а сами командовали парадом – или так казалось; один судья сломал свою трость, пытаясь достать ею призрака. В этом отношении Салем также переворачивает привычные условности. Это назидательная сказка, но поставленная с ног на голову: дитя плохо себя ведет, а наказан за это окружающий его мир.
