В самом сердце общины Бетти и Абигейл уже завладели ее восторженным вниманием, о чем очевидно мечтали другие. Мэри Роулендсон была откровенна. «Еще до того, как я узнала, что такое страдание, – признавала она в своем захватывающем приключенческом триллере, – я временами была готова его желать» [70]. Вряд ли она оказалась единственной в Новой Англии женщиной, мечтавшей об испытании, которое сможет доказать ее святость. Элизабет Нэпп плакала не только из-за того, что вела духовно несостоятельную жизнь, но и оттого, что «работа была ей невыносима» [71]. Никто не наказывал заколдованную девочку и не посылал ее за хворостом. Элизабет Хаббард больше не посылали по страшным поручениям, во время одного из которых за ней погнались волки; немало золушек в итоге освободились от своих обязанностей. (Энн Патнэм – старшая первая из заколдованных взрослых женщин оказалась настолько истощена именно потому, что девочки, от труда которых она зависела, забились в припадках. У нее имелся повод горевать, но гореванию в Массачусетсе XVII века практически не оставалось времени. Где-то еще оно проявлялось полным отчаянием.) Родители смотрели на своих «пораженных» чад с нежным беспокойством, братья и сестры – наверняка со злой ревностью. В другой подобной вспышке юная девушка сделала вывод, что родители отдавали ее бившимся в конвульсиях сестрам «гораздо больше любви и жалели их больше, чем когда-либо раньше» [72]. Очень скоро у нее появились те же симптомы, что у них.
В обвинениях заколдованные описаны «зачахшими, истощенными, истраченными и измученными» [73]. Никто из увидевших девочек не заметил бы первых трех пунктов: еще никогда в жизни их так не баловали. Безусловно, это само по себе было искушением, приглашением к симулированию болезни. Один свидетель защиты заметил, что заколдованная девочка начинала корчиться каждый раз, «когда мать говорила с ней жестко» [74]. Элизабет Нэпп не только оставалась здоровой на фоне все усиливавшихся агоний, но и набрала вес. (Как и пасторам, девочкам требовалась аудитория. В 1693 году юная заколдованная возжелала внимания самого губернатора. Элизабет предупредила, что ей не станет лучше, пока в Бостоне не соберется конклав пасторов и дружно за нее не помолится – еще одна версия поездки в град золотой.) Она дала понять, что остается еще много поводов для самобичеваний и духовной растерянности, а также дьявольских искушений, от которых необходимо освободиться; подобную тоску испытывали дети Сьюэлла и Гудвинов, когда рыдали о растраченной впустую жизни. И без того за каждым кустом прятался в засаде индеец, в каждом дворе маячил призрачный француз[165]. Каждый ребенок имеет близкую связь с монстром, живущим у него внутри. Но и взрослые могут, проснувшись, обнаружить у себя не привычную гладкую руку Генри Джекила, но смуглую, шишковатую лапу Эдварда Хайда.
Действительно ли заколдованные ощущали щипки и уколы? Считается, что кожа у человека в истерии необычайно чувствительная, особенно поздно ночью [75]. На ней легко остаются синяки. Кроме того, деревенский житель XVII века вполне мог ощущать метафорические укусы и кинжальные удары. От хорошей проповеди ожидалось, что она пронзит вас до мозга костей. Коттон Мэзер называл зимы «щиплющими и пронзающими»[166]. Ему казалось, что в зимнем дне больше часов, что давало больше времени для размышлений. Пуритане изъяли из календаря все праздники и получили рабочий год триста дней. Это способствовало их невероятной продуктивности, а заодно обрекало, как отмечалось, на «самую скучную жизнь в истории западной цивилизации» [78]. У девочек вообще не было передышек во время самых унылых, самых замкнутых месяцев в году, когда небо низко, а семья – гнетуще близко.
