– Я думаю, так будет лучше всего. Здесь много слуг. Не хочется, чтобы кто-нибудь нашел его в вашей комнате и начал задавать вопросы. Для начала мы назначим вас моей личной помощницей и подготовимся к предстоящей работе. А пока… – В дверь осторожно постучали, и королева подняла взгляд. – Это мои дочери.
Вероника вскочила и присела в реверансе перед каждой из принцесс, в то время как ее представляли. Вряд ли нашлись бы две другие сестры, настолько не похожие друг на друга. Принцесса Елизавета выглядела хмурой под грузом ответственности, которая однажды должна была лечь на ее хрупкие плечи. Принцесса Маргарет была весела и болтлива даже сейчас, обсуждая обязанности королевской семьи в военное время.
– Леди Вероника будет моим личным курьером для связи с вами, – пояснила королева.
– Очень мило, – кивнув Веронике, прокомментировала ее слова принцесса Елизавета.
– Какая радость! – воскликнула принцесса Маргарет. – Вам разрешено водить машину? Возможно, мы могли бы как-нибудь прокатиться. А это ваша собака?
Она присела, чтобы погладить Уну, которая лежала рядом со стулом Вероники. Уна отозвалась на ласку, старательно облизав ей лицо.
Вероника улыбнулась восторженности юной девушки. Маргарет было только двенадцать, и хотя она была второй в очереди на трон, ее это явно не заботило. За чаем она болтала без умолку, и ее не останавливали ни снисходительные взгляды матери, ни сдержанное выражение лица принцессы Елизаветы.
В течение недели Вероника и королева подогревали слух, что она приехала из Свитбрайара, чтобы быть курьером и компаньонкой Елизаветы в эти неспокойные времена. Днем Вероника работала во дворце, а ночью возвращалась в замок, где ей была предоставлена отдельная комната, смежная с ванной. Там она чувствовала себя комфортно, но до боли одиноко. Она скучала по отцу, Яго и Мышонку. И конечно же, Филиппу и Томасу. Она волновалась за них обоих. Всякий раз, когда появлялся почтовый курьер, который часто бывал во дворце, она замирала и боялась дышать, пока не узнавала, что писем для нее нет.
Однажды ей приснился Томас. Это был мрачный сон, в котором ему было холодно, он был голоден и напуган. Вероника проснулась в страхе и смятении.
Филипп тоже ей снился – в снах-воспоминаниях. И Томас присутствовал там. Они были молоды и, смеясь и поддразнивая друг друга, играли втроем в крокет на лужайке в Свитбрайаре. Но это не был романтический сон обрученной девушки.
Вероника решила, что со временем разберется с этим. Когда она будет менее обеспокоена и испугана, то почувствует все, что должна бы чувствовать, сможет смотреть вперед, а не назад – в более светлые дни. Тогда она чувствовала бы желание и любовь, была бы в восторге от того, что стала невестой, и с воодушевлением думала о своем будущем в качестве леди Пэкстон.
А пока шла война, в которой нужно было сражаться.
В начале второй недели пребывания в Лондоне королева постучала в дверь спальни Вероники, когда та уже готовилась ко сну. Отворив дверь, девушка поспешно присела в реверансе.
Любезно, как будто все происходило среди дня, а не ночи, Елизавета сказала:
– Не могли бы вы одеться, дорогая? Мои друзья здесь. О, и выберите что-нибудь потеплее.
Вероника надела юбку, толстый свитер и последовала за королевой через три лестничных пролета вниз к узкому коридору в подвальном помещении. Елизавета открыла ключом, который вытащила из складок платья, дверь в маленькую комнату. Там ожидали две пожилые женщины, закутанные в длинные пальто и обутые в сапоги на толстой подошве. Вероника заметила, что ни одна из них не сделала реверанс, но обе склонили головы, когда Елизавета вошла.
Королева заперла дверь изнутри и, представляя женщин, назвала только их имена.
Первая – женщина с морщинистым лицом по имени Роуз – была миниатюрной, с каким-то лисьим лицом и тонкими, постоянно поджатыми губами. Она кивнула Веронике в знак приветствия.
Вторая, Олив, была высокой и худощавой. У нее был низкий голос и привычка задирать голову, глядя на кончик своего длинного носа, с кем бы она ни говорила, даже с Елизаветой. Обе были ведьмами в шабаше королевы.
Олив проявила немного сочувствия, когда Елизавета объяснила, что Вероника была ученицей, а ее мать умерла при родах.
– Бабушки нет? – грубым баритоном спросила Олив.
– Я ее не знала.
– Печально. Всегда лучше учиться у кого-то из собственного рода. Тем не менее лучше поздно, чем никогда.
– Да, мисс… миссис, прошу прощения. Я не знаю, как к вам обращаться.
– «Олив» будет достаточно. Чем меньше мы знаем друг о друге, тем безопаснее для нас.
Роуз указала на Уну, которая стояла, прижавшись к ноге Вероники, и высоким скрипучим голосом, который напоминал шарнир, нуждающийся в смазке, спросила:
– Фамильяр?
– Что?
– Ваш дух-фамильяр?
– Видите ли, мы все хотим себе такого, – заметила Олив.
– Я не знаю, является ли она…
Олив шумно выпустила воздух из своего длинного носа:
– Знаете. Глупо это отрицать.
