Урсула всегда заканчивала ритуал пересказом их истории, которую узнала от своей матери. Давным-давно она заставила Ирэн выучить ее, чтобы они могли напевать вместе:
Когда эхо их голосов угасло, они немного постояли молча, и в заключение Урсула провела свой собственный ритуал. Она в мольбе распростерла сильные руки над кристаллом:
Урсула уже рассказывала дочери, как поздно стала заниматься колдовством, сколько лет прошло, прежде чем она поверила в это. Ирэн подозревала, что она могла бы пойти по ее пути, если бы не этот ритуал. Именно на эту просьбу кристалл отвечал всегда.
На крохотный жалкий подвал опускалось волшебство, делая воздух теплее, мерцая то там, то здесь на банках и склянках. В глубине старинного камня искоркой забрезжил свет, видимый только благодаря непроглядной тьме. Он вспыхнул и перерос в свет, какой бывает летними вечерами. А в самой его сердцевине, видимый как будто сквозь толстое волнистое стекло, был Себастьен. Это было чудо, и Ирэн всем сердцем желала научиться творить его.
Она склонилась над камнем, чтобы посмотреть на отца. Он спал, подтянув одеяло к гладко выбритому подбородку, его голова покоилась на подушке, а закрытые веки скрывали прекрасные серебристо-серые глаза. Он все еще был красив. Морщины на его лице были светлее и не так глубоки, как у матери. Если у него и была седина, то ее не было заметно в роскошных волосах. В дымке, окружавшей место, где он спал, на его чистом лице и закрытых веках мерцал звездный свет.
– Маман, ты знаешь, где он?
– Нет. – Урсула убрала руки и спрятала их в рукава. – Думаю, он отправился на север, вероятно в Шотландию. Он говорил, что хочет пойти туда, где его песни еще не слышали.
У Ирэн заныло в груди от желания и самой уехать прочь – куда угодно, лишь бы не оставаться в Тенби, в неприметном фермерском доме с его бесконечными хлопотами. Она думала о красивых платьях и изысканной еде, о доме с окнами, лестницами и слугами. Об Инире, прекрасном жеребце, которого забрала себе противная Блодвин, и готова была разрыдаться от тоски.
Себастьен смог вернуться в Грандж за день до семнадцатилетия дочери. Он шел, тяжело поднимаясь по дороге от железнодорожной станции в Тенби с арфой на одном плече и походным мешком на другом.
Урсула и Ирэн провели утро, нарезая картофель на клубни и внимательно следя, чтобы в каждом был глазок. Наскоро пообедав, они занялись посадкой, на коленях подготавливали вспаханные ряды и садили клубни в рыхлый грунт. Обе были в грязи от щиколоток до колен, с испачканными руками и черными от земли ногтями. Хотя на них были широкополые соломенные шляпы, Ирэн чувствовала, как шею над воротником выцветшего рабочего платья начинает припекать солнце, а в сапоги попала земля и натирала пальцы. Она пребывала в самом отвратительном расположении духа, как вдруг мать вскочила на ноги, прошептав:
– Он здесь!
Ирэн разогнула спину:
– Кто?
– Себастьен! – радостно воскликнула Урсула.
– Откуда ты знаешь? – спросила Ирэн, но мать уже бежала к воротам в каменной стене.
Как бы там ни было, спрашивать было глупо. Она подозревала, что Урсула часто ходила в подвал к кристаллу в одиночку, следя за передвижениями Себастьена, ища подсказки того, где он может находиться. Нередко она знала, что он придет, еще до того, как их слуха достигал звук его шагов.
Прежде чем последовать за матерью, Ирэн встала и соскребла самые большие комья грязи с сапог. У ее ног кудахтали три курицы, но, шикнув на них, она проскользнула в ворота. Урсула даже не потрудилась снять старенькую шляпу, которая слетела в слякоть на дороге. Она стояла, обвив руками Себастьена и пачкая его пальто садовой грязью.
Ирэн закрыла ворота, чтобы в них не проскочили куры, и на секунду застыла на месте, глядя на родителей. Ее всегда удивлял контраст между ними, но на этот раз он заронил ей в душу подозрения.
Себастьен не отличался высоким ростом, однако был строен, хорошо сложен и выглядел молодо даже в зрелом возрасте. На его лице не было ни морщинки, а роскошные светлые волосы ниспадали на плечи.
