– Это… Это, знаете ли, не повод, людей честных оскорблять. Это непорядочно! Это… Я не знаю, не советский союз вам, в конце концов! Давно прошли те времена, когда мы в очереди за дефицитным товаром стояли! Унижались перед продавцами, попирая свою человеческую гордость! Сейчас все по другому, сейчас высокая конкуренция на рынке, продавцы должны бороться за внимание покупателя, а не вот это…
И вещал бы дальше этот умник о том, как изменились времена, если бы Ирина Геннадьевна не сложила руки в молитвенном жесте и чувственно не воскликнула:
– Как я вас понимаю! Мы обязательно примем меры.
– Уволить хамку, – вдруг сухо распорядился лысый. – Нельзя, чтобы такие, эм-м, личности с людьми работали. Это опасно, в конце концов! Уволить.
Конечно же, никто меня не уволил, потому что терпеть занудных покупателей на ежедневной основе не каждый согласится.
В общем, дали мне а-ля отпускные, даже называть стыдно, в какой сумме, и отправили на все четыре стороны.
Понятно, что ни в какой Египет я не полетела и даже Геленджик мне не светил. Потому, немного поразмышляв, я решила ехать в деревню к своим любимым родителям, которые уже несколько лет зазывали меня к себе. А я за эти четыре года ни разу к ним не съездила. Причины были всегда разные: денег мало, квартира подорожала, отпуск не дают. В общем, всё время было недосуг.
– Варька–то по тебе соскучилась, – вздыхала мама в трубку всякий раз, когда я звонила. (Варька – это корова) – Порой иду доить, а она на меня зыркнет так, будто и не меня вовсе ждала, – продолжит с обидой в голосе мама, – Тебя, видать, всё ждет. По тебе тоскует.
Ох Варька, Варька. Двадцать первый год ей, а как сейчас помню, как она родилась. Смешная была, всё я ее подкармливала с соской, воображала, что она собака моя, ошейник надевала ей, ну, то есть веревку вокруг шеи обматывала и водила на поводке. Удивляюсь, как Варька это стерпела? А однажды мы с подружкой моей Светкой Кантимировой ей хвостик оторвали. Хватали ее за хвост, Варька – бежать, и мы бежим, за хвост ее держась. Так и оторвали.
Поеду, с Варькой своей встречусь, а то года у нее уже не те, того гляди, скоро и копыта откинет. Причем натурально.
Сборы были недолгими. Я сложила в свой чемодан несколько маек, джинсов, шорты и подарки родителям. Мама заказывала крем для суставов и духи, как она сказала «какие-нибудь вкусные». Это означало, что я должна была выбрать на свой вкус. Я выбрала Версаче. Папа заказал моток для спиннинга и новый насос для надувной лодки. Все это я собиралась отправить по почте, однако теперь могла увезти сама. На этом сборы были закончены. Я взяла чемодан, рюкзак и в прихожей посмотрела на свое отражение в зеркале. Мои от природы рыжие волосы были собраны в узел на затылке. Чуть бледное конопатое лицо выглядело немного растерянным. Я не любила эти свои "конопушки" лет до двадцати, однако после пришло примирение, и теперь они мне даже нравились. Зеленые глаза смотрели с хитрецой и легкой усталостью. Я подмигнула своему отражению, – ничего, в деревне наберешься сил и от столичной усталости и следа не останется, – улыбнулась и двинулась за дверь.
Вечером того же дня я вылетела из Шереметьева в Иркутск.
В Иркутске я переночевала, а утром отправилась на автовокзал, откуда уходили автобусы в районный центр.
Дорога выдалась ужасной. Не в том смысле, что сама дорога. Дорога-то как раз была хорошей – недавно асфальт новый положили, потому ехалось бы вполне прекрасно, если бы не одно жирное "но": все дело было в том, что водитель уж очень сильно любил музыку, да и вдобавок этот меломан оказался еще и полуглухим. А я, дура, впереди села, прямо под колонки. Шторочки, рюшечки и все восемь часов дороги над моим ухом хрипели про арестантов и небо в клеточку. Ну вкус у водителя более чем банальный.
Я сначала засунула наушники в уши, чтобы слушать свою музыку, но водительский шансон все равно прорывался сквозь мои нежные девичьи мелодии, потому наушники пришлось снять. Я стала смотреть в окно и размышлять на тему перемещения во времени. Какое это имеет отношение к к маршрутке и шансону? А такое, что фильм 1985 года "Машина времени" мне уже не кажется фантастическим, поскольку чем дальше ты уезжаешь от столицы, тем больше время сдвигается назад. Если в Москве две тысячи двадцать пятый год, то в сибирской глубинке только две тысячи пятнадцатый.
Вышла я с чумной и распухшей головой. Не знаю, надо в суд подавать на таких людей. Это возмутительно, когда несколько часов подряд твои уши подвергаются изощрённой пытке.
С районного автовокзала я отправилась в гостиницу, а утром на такси поехала в местный аэропорт.
Аэропорт встречал меня одноэтажным зданием с красной табличкой «аэропорт», внутри – окошечком, под названием «касса», и в окошечке – той самой теткой с химической завивкой на голове и недовольным лицом, какую можно встретить во всевозможных кассах глухих деревень.