Деревня жила своей жизнью. Возле Кантимировских я увидела Костю, который выводил засёдланного коня со двора, а на коне сидел счастливо улыбающийся Васька. Видимо, собрались с отцом на покос. Дальше по улице я увидела Ксюньку Куприянову и ее мужа Кольку. Супруги шли, взявшись за руки, и о чем-то громко спорили.
Возле магазина сновал народ. Лохматая и белокурая Дунька Орлова исподлобья смотрела на дорогу, что-то бубня себе под нос. Ее мать Татьяна с двумя торбами в руках что-то говорила тетке Маше Шамовой. Наверное, рассказывала о Дуниных успехах в мире живописи. Тетка Маша с ласковой улыбкой кивала, положив руку на плечо женщины.
Дядя Федя и дядя Миша стояли за углом, курили и воровато оглядывались. Видимо, Галка Рябинина, продавщица, устав от их попрошайничества, прогнала их из сельпо. К магазину, чуть сгорбившись, ковыляла баба Шура Клопиха. Увидев приближающийся мотоцикл, она остановилась, прищурилась, и когда увидела меня, сидевшую за спиной Максима, вдруг улыбнулась и по-молодецки подняла большой палец вверх. В голове тут же пронеслись ее слова: «Твой мужик здесь, а не в Москве».
Я подмигнула бабе Шуре, правда, не уверена, что она увидела. Затем повернула голову направо и увидела, что на крыльце почты стоит Прохор. После больницы он «в отпуске», вместо него коров пока пасёт Витя Шмелев.
Прохор был в нарядной белой рубашке и джинсах, а рядом с ним стояла Виталина. Виталина улыбалась и в какой-то момент небрежно провела рукой по Прошкиным волосам, и по этому жесту мне стало понятно, что все у них сложится ладно.
Я крепче обхватила Максима за талию, и мы пронеслись по деревне и выехали на поле, подернутое легкой желтизной, словно дымкой. За полем начиналась березовая роща, а за рощей шумела река. Солнце еще светило щедро и ярко, голубое небо было без единого облачка. Начинался август – пора сенокоса.