Ведун полностью

— Все помрут, — равнодушно ответил Бурый.

— Так это не сейчас?

До парня дошло. Он выдохнул облегченно, признался:

— Спужал ты меня, Младший. Я уж подумал…

«И что я с ним лясы точу, как с ровней?» — внезапно пришла мысль.

— Молока мне принеси, Сноп. И лепешку медовую.

— А? Чего? — Парень не понял.

— Молока. И медовую лепешку, — Бурый подпустил в голос силы.

Первым ее учуял кобель. Припал на брюхо, поджавши хвост. Потом и до парня дошло.

Глянул на Бурого по-иному. Не как на юнца безусого, ведунова услужика. Углядел и одежку справную, и штаны крашеные и сапоги, кои впору бояричу носить.

— Так это… Младший… Нету медовой. Не спекли.

— Тогда другое неси. И поживей.

Ушел. Почти бегом. Правильно Дедко говорит: в ком страх живет, тот — как телок на поводу.

Сноп не вернулся. Девку мелкую прислал. И снедь. Молоко, сметану, лепешки теплые еще. И молоко теплое, парное. Бурый достал из сапога ложку. Серебряную. Из даров изборских.

Девка глядела, как он ест. Тоже боялась. Тискала оберег со знаком Мокоши. Пустой, без наговора. Бурому вдруг пришло, почему Сноп эту девку послал. Потому что не жалко. Если наведет Бурый на нее порчу, так и пускай. И смотрит она, не как он есть, а что. И сглатывает.

Бурый сложил лепешку ковшиком, закинул внутрь густой жирной сметаны. Протянул. Не поняла девка. Не поверила в счастье.

— Ешь, — велел Бурый.

Не потому, что жалко девку. Захотелось Снопа поучить. Глядит, небось, ждет, что с девкой будет.

А та мялась:

— Я, это…

— Кровь еще не роняла? — догадался Бурый. — Жри! Сдалась ты мне, малохольная.

Ела девка быстро. Жрала. Но аккуратно. Ни капли не уронила, ни крошки.

— Сюда дай, — Бурый указал на оберег-пустышку.

Сняла, протянула дрожащей лапкой, грязной, в цыпках.

У нее, кроме оберега этого и нет ничего, догадался Бурый.

Взял заветную косточку-клык, даже и не клык, а так, кусочек коровьего рога под клык сточенный, соскоблил ножом негодную метку Мокоши, начертил поверх волоховы рога, дохнул, наполняя. Оглядел: не сказать, что сильно вышло, но не впусте. Сгодится.

— Бери, — протянул он оберег девке. — Сколь зим тебе?

— Тринадцать, — пискнула.

— Долг на тебе, — сказал Бурый. — Через три зимы вернешь. Своим скажешь: оберег этот — теперь Волоха благословение. На скотину. Будешь теперь при ней. Долгом оберег к тебе привязан. Отнимут — проклятьем станет. Так Снопу и скажи. А тот пусть старшим передаст.

Прижала косточку к впалой грудке. Глазенки засияли.

— Беги! — разрешил Бурый, с удовольствием представляя, как Сноп выслушает его наставление. И что будет думать при этом. Хотя понятно что. Гадать, чем бы Бурый одарил его. И терзаться упущенным.

— Зачем девку отпустил?

Дедко подкрался и болюче сунул кулаком в спину.

Бурый не обиделся. То наука. Задумался и забыл, что ведун всегда начеку.

— Что в ней проку? — пробормотал Бурый. — Твоим волкам на один зубок. Кожа да кости.

Дедко захихикал. Понравилась шутка.

— Пошли, — сказал. — Телега загружена.

— Телега? — удивился Бурый.

До огнища пешком добирались.

— Так подарки же, — хмыкнул Дедко.

— Вылечил? — спросил Бурый.

— Не-а! — доволен, как кот, стянувший сазана. — Госпоже отдал.

Бурый так удивился, что даже встал.

— И за это подарки⁈

— Еще какие! — Учись! — назидательно произнес ведун. — Сынок дедов на радостях, что теперь старший в роду, расщедрился. Огнище ж теперь его. И весь скот[1], и вся чать, и женки старого. Молодшую он уже спробовал, пока батька отходил. Так что пока ты квелую девку сметаной кормил, я добром пудов на десять разжился. И сметанкой тож, — Дедко подмигнул.

Новый глава рода и впрямь расщедрился. Мешки с зерном, крынки, кувшины. Отдельно тканины рулон саженей на пять… И мрачная-мрачная баба.

Дедко мимоходом щипнул бабу за пухлую щеку, скомандовал вознице:

— Трогай.

Растянулся на сене и сразу уснул.

— А правду говорят: хозяину твоему серые служат? — спросила баба.

— Он мне не хозяин, — недовольно проговорил Бурый.

— А кто?

Бурый поглядел на бабу, понял: болтает, чтобы страх перебороть.

— Пестун.

Помолчали. Потом баба решилась, спросила:

— А со мной что будет?

— Да обычно. Будешь по вашему бабьему делу. Пока не надоешь.

— А тогда что? Серым отдаст? — Глаза бабы расширились.

— А то им есть нечего, кроме тебя! — хмыкнул Бурый.

Еще раз оглядел бабу, решил: не нравится. Квашня квашней.

— Хотя будешь ледащей, может, и скормит. А будешь справная, вернет в род, еще и с подарком.

— Ты ему скажи: я буду! — истово проговорила баба.

Дальше ехали молча. Бурый пытался дремать, но не получалось. Тряско.

Ехали недолго. Узкая, неровная, в корягах стала вовсе непроезжей. Кто-то перегородил ее стволом-сухостоем.

Сон с Бурого слетел. По приметам понял: ствол недавно приволокли. И понятно, зачем.

Угадал. Вышли четверо. Смерды. Двое с рогатинами, двое с луками. Глядели не по-доброму.

— Э-э…Сом! Вы тут зачем? — удивился возница.

И, охнув, повалился на спину. В груди — цветок из полосатых перьев.

— Слезай с телеги, мам! — крикнул названный Сомом и убивший возницу. И, Бурому: — Деда своего буди. И тоже слазьте. Тогда не убьем.